прокладывается холст конвейер в который поступает такой сэндвич пробивает холст

простой транспортера

Вы просматриваете плавающие транспортеры фото перевод информации о компании на русский язык, рекомендуем использовать оригинальные данные на Украинском языке. Перейти на украинский. Полный элеватор берислав ко всем инструментам можно получить после бизнес-регистрации. Система оценки финансовой устойчивости компании путем перевода в баллы scores предварительно рассчитанных финансовых показателей. Результат финансового скоринга от YouControl — композитный индекс FinScore. Система оценивания рыночной мощности и динамичности компании путем перевода в баллы scores предварительно вычисленных экономических показателей. Результат рыночного скоринга от YouControl — композитный индекс MarketScore.

Прокладывается холст конвейер в который поступает такой сэндвич пробивает холст

ЗУБНЫЕ ЭЛЕВАТОРЫ ИНСТРУМЕНТ ВИДЫ

Если бы не их дружеское отношениеко мне,эта книга не былабы написана. ИрвинуЭпплбауму,за то,чтозародилвомне мечту; Ните Таублиб, за руководство нашим проектом; Кейт Мисиак — за то, что способствовала моей карьере. Она сама не знает, сколь многому меня научила. Благодарю Джоша Пастернака — зато, что появлялся, словно из ниоткуда, всякий развсамыйнужный момент,заражая энтузиазмом,подаваяидеи, подсказывая верный шаг.

Я очень счастлив, что имел возможность работать и общаться с этими людьми. Спасибо Мадлен Хопкинс: благодаря ее мастерской редактуре исправлены мои ошибки. Я признателен Джоэлю Готлеру за его экспертное консультирование по вопросам, касающимся штатов Западного побережья; Марии Фейлис и всем работникам киностудии «Фокс » — за создание яркой телевизионной серии на основе моих произведений.

И прежде всего и более всех я признателенСинтии Мэнсон. В этой жизни нечасто доводится завести истинного друга, а уж еслиповезетвстретитьтакого,что с ним не толькообщаешься, но и работаешь,то это равносильно чуду. Спасибо тебе за твои свежие мысли, неизменную веру в успех и за самое простое упорство. Я благодарен и моей семье: Ричард, спасибо за твой творческий дух, силу характера и чувство юмора, которое особенно ярко проявлялось в трудные минуты; Маргарет — за последовательныйподходк жизни,доброесердцеи никогда,нипри каких обстоятельствах не изменяющее тебе чувство стиля; Изабелл — за твой смех, перфекционизм в большом и малом и способностькаждодневноудивлятьсяокружающему миру.

Отец: спасибо, что всегда оставался моим отцом и преподал мне те уроки,которыея,послестолькихлет,наконецусвоил. Самое главное — спасибо тебе, Вирджиния, за то, что терпела мою привычку работать по ночам. Ты моя муза, песня моей души, все, что есть в моей жизни хорошего,— благодаря тебе. Ты наполняешьмир смехом,радостьюи любовью. Благодаря тебемоесердцевсегдаготовопуститьсявпляс.

И наконец, спасибо вам, читатели, которые, быть может,. Надеюсь, мне удастся превзойти ваши ожидания. Прежних же моихчитателей,знакомыхс книгой«Ключиот рая»,благодарюза то,чторешилипровестивмоемобществеещенекотороевремя. Итальянские доломиты Вознесшиеся до небес снежные вершины Доломитовых Альп величаво взирали на долину Кортина в северо-восточной итальянской провинции Беллуно. Вся долина тонула в гигантской тридцатимильной тени, тянущейся до самого горизонта и поглощающейпоследниеискрызимнегосолнца.

У подножия горы приютилось небольшое шале. Бревнами для стен домика сталисосны из ближайшего леса, а крытая соломой крыша защищала от воды лучше любой современной кровли, сооруженной из новейших материалов и по последнему слову техники. Шале построилиполтора века назад и с тех пор только ремонтировалипо мере необходимости,в целомже облик домика оставался неизменным. Спартанскую обстановку составляли лишьсамые необходимыепредметы,грубо вытесанныевсе из тех же сосен.

Никаких современных удобств: вода из колодца, для тепла — большой камин, для света — старинные масляные светильники. Единственнымподтверждениемтому,что на дворе двадцать первый век, были ноутбук и спутниковый телефон на деревянном столе. В ноутбуке была загружена веб-страница банка «Сафра» в Люксембурге. Женевьева Зивера проверяла один счет за другим, с дотошностью часовщика изучая все детали, и каждый раз перед ней представала одна и та же картина.

Наконецсталоясно,чтосчетаеевседо единогопусты. По другую сторону горной цепи сквозь зимнийлес к горам шел мужчина. Увязая в глубокомснегу,он прошагалуже четыремили. Восточныйветер,выдувавшийиз-под его одежды тепло,в то же время служил ему хорошую службу, поскольку заметал следы. Фигура мужчины, облаченного в белую маскировочную одежду, терялась на фоне снега.

Для большей устойчивости он туго подтянуллямки рюкзака. Дыхание клубами вырывалось у него изо. Белая шерстяная шапочка не могла целиком прикрыть его шевелюру, и жестокий ветер трепал длинные черные волосы. После трехчасового пути, не прерванного даже самым краткимотдыхом,он вышелна открытое пространство, за которым виднелись серые, острые как лезвия гребни гор. Путник скрупулезно рассчиталсвой подъем— солнце только еще клонилось к горизонту, так что ему хватит времени, чтобы все подготовить и потом скрыться во мраке наступающей ночи.

Опасности переохлаждения, отморожений и даже смерти бледнелипо сравнению с тем,что его ожидает в случае поимки. Никтои никогданедолжен узнать,чтоон здесьделает. Этот домикв горах былдляЖеневьевыубежищем,в котором она могла укрыться от всего мира. Сколько себя помнила, она всегда приезжала сюда — здесь утихалисердечныебури и можно было прислушаться к своему сердцу.

Тут, в горах, она была совершенно одна, никто и ничто не отвлекало ее, и словно сами собой приходили ответы на мучительные вопросы. Терзаемая тревогой, не зная, как преодолеть препятствия, встающие на жизненном пути, сгибаясь внутренне под тяжестью кажущихся неразрешимымипроблем,она бродила по каменистым склонам.

А через неделю спускалась с гор не только со спокойным сердцем и ясным умом, но и получив решения, ответы и свежие силы. Каждый раз это было словно второе рождение. Обновление ума, телаи духа. Вот и за этитридня,с техпор как уединиласьв своемгорном убежище, она нашла решение проблем,с которыми сюда пришла. Всех,кромеодной,гораздоболеесерьезной,чемте,с которымидо сих пор сталкивалась.

Причина былав том,что она отказывалась уступитьему, не желала дать то, чего он так страстно желал. Он испробовал и деньги, и уговоры, и завуалированные угрозы. Прибегал и к стороннему давлению, и к откровенному запугиванию. Ничтонепомогало:она несобираласьсдаваться. И тогда он обрушилсяна нее всей мощью своей власти,своего влияния, своих связей и богатства.

Он решился разрушить ее жизнь, не считаясь ни с чем и ни с кем. Он перекрыл мощные. Послетогокак еебанковскиесчета оказались опустошенными,приют, существовавший благодаря ее деньгам, пришлось распустить, детей срочно раздали приемным родителям. И все равно она не поддавалась; ее волю невозможно былосломить. И тогда он пришел к ней, как тать в нощи. Обшарил ее дом вдольи попереки,не найдятого,чтоискал,сжег его. Он поставил Женевьеву на грань финансового, физического и умственного банкротства.

Теперьэто всего лишьвопрос времени. Он будетпреследовать ее без отдыха,как охотник травитраненого зверя,безжалостно и неотступно,пока незагонит. Как раз тогда, когда бородатый мужчина установил на каменистойгорнойповерхностипоследнийзарядвзрывчатки,снег ненадолго прекратился. Облака разошлись, открывая узкую полоску синего неба.

Прощально просияло вечернее солнце, окрашиваямирв золото. Мужчина бросилвзглядвниз:прекрасная, мирная панорама девственно-дикой природы разворачивалась до самого горизонта. Насколько мог видеть глаз, кругом — ни единого признака цивилизации, не считая скромного шале в отдалении. Тут задул ветер, синюю заплату вновь затянуло облаками, отчего разом надвинулась ночь, а снег, словно в отместкуза вынужденныйперерыв,повалилс новойсилой.

Мужчина надел рюкзак и посмотрелна часы. Неловко орудуя руками в перчатках, извлек из кармана небольшой прибор. Покрутил ручку таймера, устанавливая на светодиодном табло время: Нажал на кнопку на боковой панели. Несколько секундспустяв специальновырубленныхс интерваломв двадцать метров углублениях в поверхности горы затлели красным семь огоньков, обозначающих местонахождение зарядов. Когда на табло вновь высветилось установленное время, заряды пришли в состояние готовности: им предстоит взрываться со сдвигом в две секунды.

К этому моменту красные огоньки уже прикрыла тонкаяпеленасвежевыпавшегоснега. Бросив прощальный взгляд на домик у подножия горы, мужчина пустилсявобратныйпуть— черезперевал. Впервые в своей жизни Женевьева испытывала страх: она не боялась быть пойманной, не боялась даже умереть, но испытывалаужас при мыслио том,чтоэтотчеловекнайдетто, чтоищет,чтосчитаетпринадлежащимсебе по правурождения.

Ибо объект его желаний невозможно купить или приобрести каким-либо другим способом, так что в своих попытках заполучитьего он пойдетдо концаи не остановитсяни передчем. Между тем сокровенное знание, которого он добивается,— тайна, многие годы тщательно скрываемая от мира,— именно емунедолжна быладостаться.

Она зналаэтогочеловека,помнила,как жесток и вероломенон был с самыми близкими ему людьми, как ради удовлетворения своих растущих день ото дня амбиций не гнушался самыми бесчестнымипоступками. Ей пришлось прибегнуть к последнему средству, которого до сих пор она всеми силами пыталась избежать. Она заранее переживала, обращаясь к другу с такой просьбой.

Да это была и не просто просьба; по сути, это был призыв совершить невозможное. Это шло вразрез с ее моральными и этическими принципами, но она знала, что иногда необходимо пойти на неправедныедела— радипобедынадхудшимзлом. Ей нечем заплатить за услугу, у нее не осталось ничего ценного; все, что она теперь имеет,— это слова.

Она будет взывать к его сердцу, к его душе. Потому что знает секреты, которые никто никогда не должен раскрыть. Секреты, само существованиекоторыхдолжно остатьсятайной. Ледяной ветер, завывая, носился меж скалистыми отрогами Доломитов. Внезапно он еще больше усилился, и начался буран; небо обрушивало на горные вершины тонны снега, прикрывая расселины, образуя на каменистой поверхности белую, все выравнивающую пелену. Следом наступила тишина.

Снег падал тихо-тихо, поглощая те немногие звуки, что эхом отзывались средигорныхвершин. И вдруг, без предупреждения, ночь расколол оглушительный грохот: серия взрывов, прогремевших один за другим вдоль. Взрывной волной, прокатившейся по склону, смещались с привычных мест пласты горной породы. Сползая и глухо ударяясь о землю,они увлекализа собойледи снег. Эхо взрывов металось меж горами, постепенно затихая, поглощаемое падающим снегом. Но в сердце воцаряющейся тишиныуже зарождался новый гром.

И первый,к этому времени почти уже прекратившийся, не мог сравниться со вторым, внезапным и оглушительным. Этот рев нарастал с каждым мгновением;подобноприближающемусяпоезду,он становилсявсе громчеи громче,раздиралтканьночивклочки. Волна снега омыла горный склон,поглощая все на своем пути, вырывая с корнями деревья, которые клонились перед ней, как клонитсяпередкосой трава,и счастьебыло,что эта отдаленная горная областьоказаласьне заселенаи обойденацивилизацией.

Не было на пути лавины ни деревни, ни укрытия для заплутавших лыжников; один лишь скромный домик, постройка полуторавековойдавности. И емунеминоватьудара. Глава 1 Майкл Сент-Пьер мчался во весь опор по улице Монблан в Женеве, уворачиваясь от машин и автобусов, огибая фонарные столбыи перепрыгиваячерезспящихбездомных. Был вторник, два часа ночи. Ветром с гор принесло неожиданныйдляконца зимы снегопад,и скользкиеулицыЖеневы покрылатонкаябелаяпелена.

Здания,словносошедшиесо страниц старинных сказок, со своими приглушенными снегом цветами, проносясь мимо,сливалисьв размытоепятно. Никогда прежде он небегалс такойскоростью. Прошловсегосорокпятьсекундс тех пор, как он покинул современное натопленное помещение, а уши уже ничего не чувствовали.

Темно-голубыеглаза Майкла слезились от ветра, снежинки впивались в кожу щек крошечными иглами, жестокийветертрепалгустыекаштановыеволосы. При поворотена слабоосвещеннуюулицуего занесло,отчасти из-за тяжелого черного рюкзака за спиной. Восстановив равновесие,он припустилпо направлениюк историческомуцентру. В своем черном обтягивающем комбинезоне он растворился в тенях, слился с ночью. Отрывистое дыхание Майкла эхом отдавалось от стен зданий.

Через некоторое время он вынырнул из паутины улочек во дворе дома номер двадцать четыре по рю де Флер. Казавшееся пустым пятиэтажное здание выглядело ничем не примечательным. Но Майкл прекрасно знал,что все значительное и ценное чаще всего скрывается именно за обыденным, там, где егоменьшевсегоможно ожидать.

Снег пошел тише. Вставив пальцы рук в щель между двумя гранитными блоками, Майкл повис, проверяя прочность хватки. Текстурированные перчатки обеспечивали дополнительное сцепление. Он бросилвзглядна крышу. Из-за непрерывнопадающих снежинок казалось, что предстоящий подъем ведет в какой-то потустороннийбелыймир,населенныйпризраками. Сосредоточившись,Майкл постаралсявыкинутьиз головывсе отвлекающие мысли. До начала фейерверка осталось меньше минуты; меньше минуты есть у него на то, чтобы исполнитьее последнеежелание.

Рождаясь, мы умираем,— так говорил священник,и егочерныекак смольволосыразвевалисьна ветру. Священник был высок и широкоплеч. Перебирая грубыми руками четки, он большим пальцем потирал утолщение на распятии. Отец Симон Беллаторипоходилскорее на полковникав отставке, чем на духовное лицо.

Ему, с его звучным голосом истинного итальянца,болеепристалоотдаватьприказы,нежели благословлять. Для других жизнь просто имеет конец. Для верующих же она полна надежды и обещаний небесного блаженства. Потому что именно там — на небесах, в раю — есть настоящая вечная жизнь, и там будет вовекиобитатьнашасестраЖеневьева. Небольшая группа провожающих собралась на старинном кладбище на окраине Рима.

От холода серой итальянской зимы. Майклпосмотрелвдаль— на город,на Ватикан— и вновь склонил голову, слушая молитвы за упокой души подруги. Немногие собравшиеся держали в руках молитвенники,Майкл же мертвой хваткой вцепился в конверт из манильской бумаги. Украшенный голубым гербом с распятием,этот конверт прибыл ровнонеделютомуназад.

Она сама вручилаего Майклу семью днямиранее на пороге его дома,когда он открылей дверь. Сидя на ступенькелестницы,она ласкаласобак Майкла— Ястребаи Ворона,гладилапо животуто одного, то другого. Огромные псы радостно повизгивали, как щенята. В своем длинномбеломпальто,с убраннымив пучок волосами, она выглядела утонченно и благородно.

На запястье — ниточка жемчуга,на шее — цепочка со стариннымкрестом. Майкл не мог не улыбнуться— так великолепноона смотреласьна фоне белого снега,вобнимкус лохматымисенбернарами. Майклвышелза порог,вхолодноезимнееутро. Навел порядок в доме? Она в ответ посмотрела ему в глаза. В ее взгляде светилась теплота, но в то же время и печаль, которую она не сумела скрыть. Никогдапрежде Майклнезамечалза нейтакого. Они познакомились на поминках по жене Майкла.

Женевьеву прислал отец Симон Беллатори, хранитель архивов Ватикана, выразить соболезнования от имени Ватикана и самого Папы по случаюсмертиМэри Сент-Пьер. В том факте, что Женевьева на свои деньги содержала сиротский приют,заключаласьсвоеобразная ирония судьбы; отец Симон не случайно послал именно ее. Майкл осиротел в раннем детстве,и хотяемуповезлои егоусыновилилюди,заменившиеему любящихродителей теперь его приемные родителиуже умерли ,. За полгода,прошедшиес моментапервойвстречи,отношения Женевьевыи Майкла развились и окрепли.

Для него она стала как старшаясестра;она понималаего душевнуюмукуи боль. В словах утешения она всегда была немногословна, но чутка, как человек, понимающий,что всякий переживает потерю по-своему и скорбь любого человекауникальна. Она не осуждала Майкла за прошлоеи говорила, что некоторые люди одарены талантами, представляющими собой одновременно и дар, и бремя, и что все зависит от того, какое применение этим талантам найдет человек.

Майкла такой взгляд на вещи поражал: она всегда, при любых обстоятельствах, умела находить хорошее и позитивное. Женевьева ничего не боялась и обладала способностью видеть свети добротудаже всамойбеспросветнойдуше.

Сомневаюсь,что ты проделалаэтотпутьтолькозатем,чтобыпозаимствоватьу меняснегоочиститель. Женевьеваответилаулыбкойи негромкимкороткимсмешком. Я попрошу тебя обдуматьто,о чемсейчас расскажу. По ее голосу он понял,что она колеблется. Он склонилголову, приготовившись сочувственно слушать; никогда прежде она не говорилатакнепонятно. Картина принадлежит мне,уже много летона являетсясобственностьюнашей семьи. Это одна из двух знаменитых работ кисти неизвестного мастера. Картина пропала, и долгое время я считала ее потерянной, но недавно выяснилось,чтополотновсплылона черномрынке.

В немзаключен семейныйсекрет,оченьважный. Женевьеваумолклаи погладилаЯстребапо животу. Заговорив снова,она несводилаглазс собаки. Майкл слушал и отчетливо понимал, что его просят пойти ради друга на преступление. Он посмотрелна конверт,который сжимал в руке, на голубой крест в украшающем его семейном гербе Женевьевы. Бесконечное мгновение тянулось, а ледяной воздухзимнегоутра,казалось,проникалвсамоесердце.

Преследуют, чтобы получить доступк разгадкеэтогопроизведения. Резко выпрямившись,он весь обратилсяв слух. Он лишен сострадания и не знает, что такое угрызения совести. Ради достижения целион не остановится ни перед чем. Нет такой жизни, которую он пощадит, и нет злодеяния, которым погнушается. Он в отчаянном положении, и, подобно животному в капкане, готовому ради свободы отгрызть собственную лапу,он сделаетчто угодно.

А ведьдорога,которая кажется ему спасением и на которую его должна вывести эта картина,на самомделеведетк гибели. Охотиться за человеческим существом… Кто может быть настолько бездушным? Майкл, не отводя взгляда от нее, пытался осознать услышанное. Ее глаза, в которых прежде всегда читалась внутренняя сила, теперь были как у заблудившегося испуганного. Наконец, щелкнув медной застежкой темно-коричневой кожаной сумочки,Женевьевадосталаключи от машины.

Встала, пригладила волосы. К ней возвращались ее обычные выдержка и достоинство. Приблизившись почти к самому его лицу, Женевьева нежно поцеловалаеговщеку. Мне самойстыдно,чтоя тебяоб этомпрошу. Глупобылос моейстороныприезжать. Она отступила. Майкл смотрел, как она проходит по заснеженной дорожке, садитсявмашинуи отъезжает. На протяжении последующих дней Майкл обдумывал просьбу Женевьевы: может быть, это чрезмерная, параноидальная реакция на предательствосына?

Отчаяние в ее глазах… это так не похоже на нее, а мольба Женевьевы проникала прямо в душу. При всеходолевавшихМайкласомнениях,он ни разу не усомнилсяв том,что Женевьеване играетс ним ни в какие игры и, какова бы ни была истинная ценность картины, всем своим существом верит,чтоименновнейзаключеныгибельилиспасение. Просьба подруги тяжелым камнем лежала на сердце Майкла; она хочет,чтобыон вновьвступилвмир,которыйоставилдалеко позади, от которого отрекся со времени кончины Мэри.

Он находил удовольствие в такой жизни, в память о жене, чьи нравственные убеждения были тверже стали. Кроме того, его навыки наверняка заржавели, а ум, как он опасался, с возрастом начал утрачивать свою остроту. Она просит его не только похититькартину,но и сделатьтак, чтобы полотно никогда не попаловрукиеесыну. Три дня спустя Майкл решился позвонить, поговорить с ней, поддержать ее морально, как она в свое время поддержала его. Свой вежливый отказ он выскажет в самом конце беседы.

Она хочет, чтобы он выкрал картину из галереи, действующей на черном рынке, да и то лишь по слухам. И даже если вообразить, что он каким-то немыслимымобразом разыщетэту галерею,все равнопроникнутьвнеебудетпрактическиневозможно. Когда выяснилось,чтотелефонЖеневьевыотключен,сердцеу Майкла забилось в тревожном предчувствии. Повесив трубку, он сразу же набрал номер Симона. Слов не понадобилось; уже по тону,какимответилдруг,он понял,чтопроизошло.

О существовании «Беланжа», как о призраке, можно было узнать только из слухов. Эта фирма специализировалась на товарах для утонченного вкуса, продаваемых и покупаемых на черном,сероми «какомугодно,тольконе официальном»рынке.

То естьна полотнах,скульптурах,ювелирныхизделиях:в частности, на таких, которые считались навсегда утраченными. По слухам, эта организация занималась легендарнымиартефактами. Однако слухи,по сути,былибезосновательными. Потому что под именем «Беланж» скрывалась вовсе не организация в общепринятом смысле этого слова, а человек,которого звали Киллиан Макшейн. Можно сказать, это было предприятие из одного человека; свой бизнес он развернул по десяти адресам в Швейцарии, а также в Амстердаме.

Несмотря на то что Киллиан Макшейн любил искусство всей душой и профессионально им занимался, ни по одному из этих адресов нельзя было найти ни единого свидетельства этого факта. Каждое из принадлежащих Макшейну зданий представлялособой элегантныйгородской дом; обиталитам чаще всего представителифинансовыхструктур. В цокольном этаже каждого из этих домов Макшейн содержал офис,вкоторыйнаведывалсянечащедвухразвгод. Макшейн, действуя в качестве тайного торговца забытыми сокровищамихудожественногомира,бралпятнадцатьпроцентов за каждую сделку.

Его осмотрительность и умение хранить секреты могли сравниться лишь с его же ревностным. В здании круглосуточно дежурили трое охранников: один у главного входа, один в вестибюле и один на крыше. Охранников брали не из обычного агентства; Макшейн выбирал только бывших военных полицейских, владеющих навыками, необходимыми, чтобы обеспечить надлежащую защиту при проведении операций.

При отборе кандидатов предпочтение отдавалось обладателям двух основных, с точки зрения Макшейна, талантов: умения вовремя обнаружить опасность и меткости в стрельбе. В отношении того, каким образом применять эти таланты, охранникам предоставлялась полная свобода действий. Электронные меры безопасности обеспечивались высокотехнологичным оборудованием того же класса, что и аналогичное военное, а также противоположное по назначению, но не менее мощное, музейное.

Все это показалось бы неслыханным любому, кто не чувствуетсебявворовскоммирекак рыбавводе. Каждое полотноилидругойценныйпредметдоставлялив это неприметное здание с соблюдением строжайших мер безопасности и помещали в специальную комнату с функцией климат-контроля, где на объект можно было смотреть, но не более того.

По завершении переговоров доставлялась оплата, которая вручалась Макшейну. Ни одна из сторон — участниц соглашенияничего не зналао другой стороне и не представляла,с кем именно заключает сделку, и даже сам Макшейн оставался анонимной фигурой, действуя через посредников. Оплата, дабы избежать банковской волокиты с непременным «бумажным шлейфом», всегда производилась в форме облигаций на предъявителя. После доставки облигации удерживались в доме двадцать четыре часа, для проверки действенности.

По истечении этого срока оплата и произведение искусства вручались сторонам — участницам сделки, при этом не оставалось никаких свидетельств того, что упомянутая сделка когда-либоимеламесто. Сексуальный фейерверк прошел в точном соответствии с. Предполагалось,что такого зрелищане выдержит даже самый хладнокровный охранник: ведь в схватке инстинкта с разумомпервыйобладаетфундаментальнымпреимуществом,— и это предположение полностью оправдалось. Действо производилось пиротехниками — специалистами по экспрессии страсти.

На крышездания,черездорогу от дома номердвадцать четыре и при этом на этаж ниже, появились две дамы в сопровождении студента. Игнорируя ночную прохладу,ледисняли меховыепальто,под которымне оказалосьничего,кроме нежных телидеальныхпропорций. Под плеерс громыхающим«техно» они принялись развлекать своего двадцатилетнего спутника столь чувственными картинами, что его собственное буйное воображение, без сомнения, пасовало перед этой реальностью.

Шоу, однако, адресовалось ему лишь для виду, на самом же деле егоустроилидляодинокогозрителяна крышечерездорогу. Майкл,не замеченныйдрожащимот возбужденияохранником, перебралсячерез парапетна дальнейот стража стороне крыши. Пока что все шло гладко: стену составлялиодинакового размера гранитныеблоки,разделенныев местах стыковки желобками. За них удобно было цепляться и использоватькак опору для пальцев ног, так что он без особого труда взобрался по стене пятиэтажного здания. Попав в выступающую над поверхностью крыши лифтовую надстройку, он беззвучно открыл сумку с принадлежностями, из которой сначала извлек армированный канат, а потом закрепил его на случай аварийного бегства.

Поместив сверху и снизу от двери лифтовой надстройки по большомумагниту,он темсамымзаблокировалрычагиаварийной сигнализации: теперь сигнала о взломе не поступит. Быстро справившись с дверным замком, Майкл проскользнул в кабину и беззвучно, без единого щелчка, затворил за собой дверь. Сопоставив информацию, предоставленную ему Женевьевой, с тем, что он узнал благодаря своим значительным контактам в преступном мире, Майкл сумел вычислить данный адрес фирмы «Беланж» и получить подтверждение о транзакции в статусе «ожидающая подтверждения предполагаемой сделки».

Гораздо болеесложным деломоказалосьприобретениечертежей здания,и возможностьпросмотретьих появиласьу него буквальнов самую. Майклзаглянулвглубьстариннойшахтылифта;тутже внос ему ударил застарелый, затхлый земляной запах.

Вытащив из рюкзака тельфер1 , он закрепил его на раме лифта вверху. Защелкнулкарабинобвязкина спусковомканате,проверил,закрыт ли рюкзак, и беззвучно канул во мрак, на глубину сразу в шесть этажей. Скорость, с которой тельфер опускал человека, регулировалась с пульта дистанционного управления. Ценность этого приспособления заключалась не только в его роли во время спуска, но и в эффекте мгновенного эластичного подъема, который он обеспечит в случае благоприятного развития событий, когда Майклу по завершении дела останется только поднятьсянаверх.

Он затормозил,не долетев двух дюймов до крыши лифтовой кабины, припаркованной на ночь в подвале. Встав ногами на крышу, прижался ухом к холодному металлу двери. Приветствуемый лишь тишиной, осторожно разъединилдверцы, откатив их по желобам каждую в свою сторону, и вступил в темныйкоридор. В мире искусства, как в бизнесе, балом правит выгода. Цена машины, компьютера, даже проститутки выше всего тогда, когда они новенькие, свежеиспеченные, не изношенные, не битые жизнью и не старые.

Произведению же искусства, подобно дорогому вину, напротив, чтобы быть высоко оцененным, требуется время. Только после того, как творец скончается и исчезнет самая возможность того, что он пожнет плоды созидательного труда своей души, произведение достигает зенита ценности. В живописи, как и вообще в искусстве, все определяется интерпретацией создателя: полотно есть результат сочетания уникального видения и восприятия художника с его неповторимымисредствамивыражения.

Каждая работаестьплодлюбви,каждая подобнамладенцу,рожденномув муках творчества для обожания и восхищения. И все же автору, как ни тяжко он трудитсянад своим творением,скорее всего,не удастсяпожать плодысвоихусилий. Барыш достанетсяне ему,а 1 Электрическая лебедка. Здесь и далее прим. И хотя у некоторых из них есть инстинкт, благодаря которому они догадываются, когда в руки им попадает нечто прекрасное,все же движет ими не любовьк искусству. Счастьем и гордостью их наполняет чувство обладания.

Потому что они завладевают уникальным объектом, единственным в своем роде, воспроизвестикоторыйневозможно,посколькусоздательотошел вмириной. Истинным коллекционером движет желание получить недосягаемое. Обладатьтем,что недоступнодругим.

Заполучить артефакты,давночислящиесяканувшимив Лету илипропавшими в горниле исторических перипетий и военных бедствий. И, как диктуетэкономическаямодель,ценаопределяетсяисключительно спросоми предложением. Этой и еще одной его работе, созданным одна за другой, приписывался статус величайших творений живописца, столь невероятно прекрасных и исполненных такого чувства, что он и сам знал: ничего подобного никогда больше не напишет.

Бог на короткое время благословил его творческим озарением,и результатомсталодостижениебожественного. При жизни Говьер не былизвестен,но в будущемего истории суждено было прогреметь на весь мир. Благодаря недавней находке — дневнику его сестры, подлинность которого была подтверждена. Большая часть дневника представляла собой не слишком примечательное описание подробностей жизни Говьера, однако последняястраницапривлеклак себе всеобщеевнимание.

В ней повествовалось о смерти художника в году, и благодаря этому рассказу в художественном мире начался пир. Жизнь Говьерапо своемудраматизмупревзошлажизнь Ван Гога. Чтобы платить за краски, Говьер подрабатывал разнорабочим в монастыре Святой Троицы. Раз в неделю он приезжал в Северо-Шотландское нагорье: доставить монахам необходимыетовары,что-топочинитьи подправить. Однажды в. Рассуждали о погоде, природе и жизни. Впрочем, Говьеру стоило некоторых усилий понять английский старика, со столь заметным русским акцентом тот говорил.

Наконец разговорзашелоб искусствеи Боге,предметах,важных дляобоих собеседников. Житник, вызвав острую заинтересованность Говьера, стал рассказывать о великих произведениях искусства, хранящихся в Москве и особенно в Кремле. С его уст сходили легенды и истории о Боге и ангелах,так впечатлившиемолодого художника, что умиление и восторг не покинули его и после девяти вечера, когда пришло время расставаться. Говьер уже направилсяк двери,но монахокликнулего,подозвалк себеи вручил два куска толстого холста.

Он сопроводил свой жест просьбой создать две картины,на которых бы изображались те истории, которые он рассказал. Написанные картины надлежало послать по указанному им адресу на юге Европы. Сняв с себя нательный крест, он вручил его Говьеру с наказом, когда тот будет посылатькартины,приложитькреств подтверждениеличности отправителя. В качестве оплаты монаху нечего было предложить, кроме молитв; напутствуемый благословениями, Говьеротбыл. В восторгеи вдохновении,он приступилк работенемедленнои трудился без отдыха две недели.

Он изобразил на холстах истории, рассказанные монахом,— так появились «Завещание» и «Извечный». Однажды утром, завершив труд, Говьер оросил картины слезами восторга, упился их красотой, истинностью передачи в них божественного и, как просил монах, отослал полотна,приложив крест,по указанному адресу. Но после этого, не выдержав натиска посетившейего гениальности,он прыгнулс Башенного моста в бушующие воды реки Святой Анны, разбив о камнивместес теломсвойталант.

Тамоно пребывало до 14 июня года, даты, когда в город ворвались 2 В старину житник — смотритель за запасами жита, т. Эрвин Роммель без особых усилий захватил город, попутно сгребая произведения искусства, в числе которых оказалось и «Завещание». Большая часть добычи перешла в его частную коллекцию, и вплоть до смерти Роммеля в году в африканской пустыне украденные шедевры находились вне поля зрениянаукии считалисьутраченными. Но когда речь идето гениальныхпроизведенияхискусства,то «утрачены» они могут быть лишь в относительном смысле.

Теперьполотнонаходилосьвоборудованномклиматконтролемпомещениив цокольномэтаже дома,принадлежащего фирме «Беланж». В месте, известном лишь Макшейну, покупателю «Завещания» да еще человеку в черном, бегущему в этимгновенияпо подвальномукоридору. В алюминиевых «кошках» на руках и коленях, Майкл приник к потолку. Всего несколько сантиметров отделяло его от зоны охвата камеры.

Каждые двадцать секунд камера начинала двигаться,описываядугу в сто пятьдесятградусов. Майклокинул взглядомкомнату. Обстановка отличалась простотой,из мебели только два массивных кресла да кушетка. Стены отделаны темной вишней,а освещениемягкое — горит лишьодна лампа да из-за двери сочится бледный свет, обрисовывая по периметру дверной проем.

На полу зеленый ковер частого переплетения, с пропущенной сквозь нити мелкоячеистой металлической сеткой. Этот защитный экран не бросается в глаза, но стоит непрошеному гостю зазеваться и ступить на пол, и горе несчастному! Мгновенно парализованный, он превратится в нечто жалкое и бесформенное, ползающее по полу, обливающееся слюной. Майкл посвятил много часов изучению картины Говьера. И, несмотря на всю эту подготовку, оказавшись перед подлинным полотном, почувствовал, что не готов.

Сказать, что картина совершенна, значило ничего не сказать. Разрабатывая план, он больше размышлял о том, как картина висит, закрепленная на. Сейчас, однако, созерцая произведение со своего мушиного насеста на потолке, он осознавал, что перед ним — настоящийшедевр.

Следя за движениями камеры, рассчитывая их, Майкл четырежды прокрутил в уме свой следующий шаг, представил себевсе до мельчайшихдеталейтак,как будтоон уже совершает это действие. И затем,совершенноспокойно,словно делая нечто обычное,он разжал руки и, удерживаясь на поверхностипотолка одними только коленями, всем телом откачнулся вниз и назад. Нож вего рукепревратилсявтуманноепятно,такстремительно провел он им вдоль внутреннего периметра рамы, с треском вырезая холст.

В заключение одним молниеносным движением он заменилвырезанное полотно копией. Благодаря магнитному слою на обратной стороне копии она мгновенно приклеиласьк консоли, на которой крепилась рама. Реплика представляла собой всего лишь увеличенную и грубо раскрашенную фотографию, но, чтобы обмануть камеру, этого было достаточно. Выждав момент, когда камера опять начнет описывать свою стопятидесятиградусную дугу, Майкл, не задев картину, рывком поднялсяобратнок потолку.

Покачиваясь из стороны в сторону, он быстро пересек потолок и, ухватившись за верхнюю раму дверного проема, перемахнулнаружу. Приземлившись,разложил картину на полу и сталвнимательноее разглядывать. Прежде чем сделатьто,что надо было сделать, он на несколько кратчайших мгновений предалсявосхищению. Разглядывая так холст, он почувствовал,что его одолевают сомнения. Проводя пальцами по холсту, он впитывал ощущение грубой текстуры, внимательно изучал обратную, серую сторону полотна в поисках того ужасного, что, по словам Женевьевы, должно было там находиться.

Но не обнаружил ничего. Не считая подписи Говьера внизу, обратная сторона картины была пуста. Майклподнялхолстнадполоми,прижав к оборотнойстороне картины фонарик, попытался разглядетьчто-нибудь, но свет не. Покрутивкартинутак и этак, Майкл в конце концов стал с торца рассматриватькрая.

И тут его внимание было привлечено необычной толщиной материала. Раскрывскладнойнож, он провелимвдолькрая холста,взывая внутренне ко всем святым, чтобы не ошибиться и чтобы это разрушение драгоценного произведения искусства не было бессмысленным.

Лезвие вошло в холст по самую рукоятку, так что кончик его оказался примерно посередине картины. Майкл повел нож по одной стороне, повернул на углу и продолжал движениедо техпор,пока неоказалсявначальнойточке. Дваслоя полотна отпали друг от друга, как отпадает от плода кожа очищенного банана. Ухватив за края то, что, как стало ясно теперь,было двумя полотнами,он развелих в стороны. Положил на пол. На оборотной стороне бесценного произведения не было ничего. Зато вторая картина… Майкл смотрел на нее не отрываясь.

Полотно размерами три на пять футов заполняла прорисованная в тончайших деталях карта, многомерное изображение прозрачныхзданийнебывалойкрасоты,испещренное надписями на латынии русском. Работа Говьера была шедевром, но эта картапотрясала. Именноона вызывалав Женевьеветакой страхи вконечномитогестоилаейжизни. Положив полотна одно на другое, Майкл скатал их, сунул в цилиндрическийфутлярза спинойи пустилсябежать.

Вернер Хайнц слез с крыши по лестнице. Сердце у него все еще колотилось после сексуального шоу, свидетелем которого он только что стал. Не произнеся ни слова, он пересек вестибюль, прошел мимо Филиппа Олава и прямиком направился на кухню; ополоснув лицо холодной водой, налил себе чашку кофе и направилсяобратнок лестнице.

Филипп шумно выдохнул, не в силах больше скрывать любопытство. Добежав до конца коридора,Майкл перебросилмотки веревок за спину и спрыгнул в шахту лифта. С мгновенно вернувшейся прежней, профессиональной, ловкостью он пристегнулся к подъемному тросу и, не теряя времени, нажал на кнопку. Его вздернулов темную высоту с такой скоростью,что он пролетел шесть этажей быстрее чем за три секунды и приземлился на крыше,на поллифтовойнадстройки. Приоткрыв дверь, он осмотрелся и, к своему удивлению, не обнаружил поблизости охранника.

Воспользовавшись внезапной спокойнойминутой,он некотороевремяпростостоялна крышеи рассматривал ночную Женеву. Опять пошел снег, припудривая белым улицы, делая их чистыми, придавая сказочный, новогодний вид старинным зданиям, образцам швейцарской архитектуры. Река Рона серпантином вилась по городу, из которого ей предстоялдолгийпуть:во ФранциючерезАрль— именнотамВан Гог в своей «Звездной ночи» изобразил водную массу реки,— а оттуда в Средиземное море.

Ночь была беззвездной, но город в этот ночной час сверкал красотой. Майкл думал о Женевьеве, о том,как ей, должно быть,понравилсябы город,своим названием так напоминающий ее имя. Подумал он и о внезапной кончине подруги, и в этот момент на его лице даже появилась улыбка, потому что он сумел исполнить последнее желание Женевьевы.

Но безмятежностьминутыскоробыланарушена. Люк пожарной лестницыв пристройкераспахнулся. Выстрелы грянулиеще до того,как Майкл успелразглядетьпреследователя. Кинувшиськ парапету,он пристегнулсяк заранеезакрепленнойна нем веревке и приготовился к спуску по боковой стене здания. Но стрелятьначалии снизу. О стенуударялисьпули,откалываякуски от кирпичей. Недолго думая, Майкл перемахнул через парапет обратно на крышу и стремглав бросился к ее противоположной стороне. Свистящие кругом пули рикошетили от парапета.

Наконец Майкл разгляделпреследователя:во всем черном,держа пистолет двумя вытянутыми руками, тот целился с колена. С первоговзглядабыловидно,чтоэто профессионал. Майклне стал тратить время на рассматривание его лица; добежав до края здания, он, ни секунды не колеблясь,прыгнулв пустоту. Миновав расстояние в четырнадцатьфутов — пять этажей, с грохотом приземлился на крышу соседнего здания, как раз туда, где предавалась своим радостям развеселая компания.

Когда загремело железо от обрушившегося на крышу Сент-Пьера, девицы завизжали, а молодой человек принялся лихорадочно натягивать одежду. Майкл тем временем уже был на ногах. В мгновение ока сдернув со спины свернутый в моток спусковой конец, он щелчком зафиксировал его на карабине обвязки и возобновил бег.

Достигнув противоположной стороны крыши, остановился, закрепил канат на водосточной трубе, обхватилее руками и понесся вниз. Перчатки у него на руках, казалось, вотвот загорятся от трения. Со свистом пролетев шестьдесят футов,он с глухимударомприземлилсяв переулке. Помчавшисьпо рю де Мон-Блан, он не стал оглядываться: знал, что преследователинеза горами. И он не ошибался. Теперь их стало трое. Они приближались так быстро, что казалось, не бежали, а летели над дорогой. Майкл прибавилскорость.

Он не мог скрытьот себя самого,что погоня вызвала в нем знакомое радостное возбуждение — наслаждение,смешанноесо страхом. К такомуможет развиться привыкание,но и излечиваешься от зависимости очень быстро — как только поймают. В планы Майкла не входило лечить ее сегодня,так что он смаковалволнующееощущение,одновременно усерднееработаяногами. Снегопад усилился,началасьпурга. Свирепый ветерзакручивал снег в гигантские завывающие воронки.

Дорога стала неровной и скользкой,пропала прежняя устойчивость. Однако в эти минуты Майкла меньше всего тревожила возможность упасть. Он сосредоточился на том, чтобы не попасть под машину и ни во что не врезаться, поспевая при этом уходить от погони. Он подумал о Женевьеве, о том, что она погибла под снежной лавиной;вспомнило ее просьбе,о картине,которуюнес за спиной,.

Он обязанисполнитьеепоследнеежелание. Впереди вырисовывался силуэт моста. В четверть мили длиной, он соединялберега Роны. Сейчас темную воду испещряли многочисленные заплаты льдин. Именно мост был местом назначения, но здесь же все приключение имело шансы обрести печальный конец. Попасть на мост было все равно что влезть в бутылочноегорлышко,где,начнисвистетьпули,емунекудабудет деться. Там, где он находился сейчас, сколько угодно улиц и переулков и можно хотя бы на время укрыться, пересидеть опасность.

Еще можно спуститься в один из туннелей, тогда есть шанс оторваться от преследователейокончательно. Почти любоеместообещаетбольшешансовна спасение,чеммост. И тут появились они: шесть полицейских машин с включенными мигалками затормозили у противоположной стороны моста так резко, что их занесло.

Из машин,с оружием на изготовку,повыскакивалиполицейские. Майклпосмотрелнаправои налево,ещеразмысленноотметил боковыеулочки,которые моглибы статьего спасением. В голове эхом прозвучали скорбные слова Симона: «Nascentes morimur. А потом… Он вырвался на покрытый снегом мост, как скаковая лошадь, выпущенная на беговую дорожку.

Трое преследователей сзади, шесть машин с полицейскими в четверти мили впереди. При такомраскладеемунекудабылодеваться. Но он бежал,словнобы даже набралскоростьи постепенно сталотдалятьсяот погони. Мост в эти часы был пустынен, что практически исключало возможность появления случайных жертв. Так что применение оружия на поражение стало опасностью отнюдь не теоретической. И снег повалил гуще, подстегиваемый ледяными ветрами над открытой водой.

Еще чуть-чуть — и метель на мосту разбушуется в полную силу. Вода в реке достигла грани замерзания, но благодаря недавнему краткому потеплению течениевсе-таки не остановилосьи несло малыеи большиекуски льда, хотя температура все равно не превышала убийственные дляживых организмов0,5 градуса. Мост озарялсякраснымии синимивспышками.

Майклдобежал до середины. Его следы тут же замела метель. С оружием наготове: каждый револьвер, каждая винтовка наведены на Майкла. И все же он,к вящемуизумлениюподжидающихв засаде, не остановился, а продолжал бежать. Видя перед собой все это оружие,он удвоилусилияи теперьнесся ещебыстрее. А потом, без предупреждения, без малейшего колебания и следуя совершенно непонятной логике, Майкл метнулся влево и, перемахнув через перила, исчез в ледяных водах Роны.

В одно мгновениеон был— в другоеего уже нет. Опешившиеполицейские повскакалисо своихместза машинами. Оружие выпадалоу них из рук, пока они, с отвисшими челюстями и выпученными глазами, смотрели на место, где только что находился человек, у них на глазах совершивший самоубийственный прыжок. Прошло несколько секунд, прежде чем они пришли в себя и ринулись на мост. Снег слепил им глаза, и они щурились, словно зрение их обманывало.

В тотже самыймоментк местусобытийподоспелитроеего преследователей. Скользя и чутьне падая,они остановилисьтам, где он только что был. Перегнувшись через перила, принялись вглядываться в шумную воду, но не видели ничего, кроме льдин и ледяных обломков, бьющихся об опоры моста. Под мостом не было ни единого клочка суши, так что укрыться было негде. Но охранникижелалипроверитьвсе. Хайнц перелезчерез ограждение и заглянул в пространство, отделявшее поверхность моста как такового от приподнятой над ней проезжей части.

Там никаких признаков Майкла тоже не обнаружилось. Время, казалось, остановилось. Полицейские, все разом, качали головами и тихо переговаривались, пораженные событием, свидетелями которого толькочтостали. Через минуту, не издав ни крика, ни другого громкого звука, один из них сталпоказыватьна воду. В некоторомотдаленииот моста, вниз по течению, подбрасываемое то вверх, то вниз бурливой водой, плыло тело человека в черном. Полицейские по радиовызвалиспасателей. Большени словомне нарушаямолчания, охранники опять стали осматриваться; один из них не спускал глаз с тела, двое других продолжали вглядываться в водную.

Момент входа в воду был похож на прыжок в цистерну с лавой. Кожу лица и рук пронзило болью — так подействовало прикосновение ледяной воды. Под темным комбинезоном тело было милосердно защищено сухим костюмом, тем самым, который согревал его, не давая замерзнуть, тем, благодаря которому он и сейчас жив.

Майкл сразу поплыл, гребя против течения. Другим концом веревки, закрепленной на поясе, он пристегнулся к большому мешку из металлической сетки, закрепленному, в свою очередь, на свае; теперь мешок служил якорем самому Майклу.

Просунув руку, он извлек из мешка кислородный баллон. Прильнув к нему, наполнил с трудом вздымающиеся легкие драгоценным воздухом. Поток был так силен,чтопузыриот выдохасразу же отнесловнизпо течению,и там, в каше из воды и ледяных осколков, их невозможно было заметить.

Майкл натянул капюшон с кислородной маской. Выдохнулчерез нос в маску,чтобы очиститьее от воды,и, глядя сквозь темную мутную воду, осмотрелся. Борясь с мощным течением,он закрепилбаллон на спине, а жилет — компенсатор плавучестиотрегулировалтак,чтобытотплотнооблегалтело. Завершив эти манипуляции, Майкл бросил взгляд на наручные часы: на все ушла минута. Одним движением распустив веревку мешка, он наблюдал, как из сетки выплывает манекен в черном костюме, как фигуру затягивает в поток и уносит вниз по течению.

По его расчетам, должно пройти не меньше пятнадцати минут, прежде чем подоспеет лодка спасателей и полицейские,выудивиз ледянойводыподсаднуюутку,поймут,что ихобвеливокругпальца. Майкл подготовил свое снаряжение накануне, под покровом ночи и воды. Тогда он был в костюме другого класса, более плотном, и прибыл на место сверху по течению, на подводном скутере. Существовала опасность, что контейнер из металлической сетки, дожидаясь целые сутки своего часа, оторвется от сваи, на которой был закреплен,— но удача сопутствовалаМайклу,и этого не случилось.

Теперь,взявшись за рукояткискутера,Майклбросилвзглядна вмонтированныйв одну. Потом пинком завел мотор и крепче уцепился за рукоятки — малютка скутер рванул против течения, почти сразу развив скорость в пятьузлов. Майкл поднялся на поверхность в миле от точки старта, в месте, обозначенном тремя отяжелевшими от снега и медленно дрейфующими сучьями.

Окинув взглядом лес, он вышел из воды, откопал из-под снега сумку защитной окраски, обсушился и переоделся в парку и джинсы. Затем, предоставив потоку относить прочь свое использованное и более не нужное снаряжение, подхватил сумку и направился через лес к автостоянке. Открыв багажник «пежо» восемьдесят третьего года выпуска,он вытащилпятигаллонныйбак и поставилего на землю.

Потом надел пару плотных резиновых перчаток и отверткой, используя ее в качестве рычага, открыл крышку бака. Оторвавшись от своего занятия, он посмотрел вдаль: на мосту царила суета, полицейские, сбившись в кучу, наблюдали, как спасательная лодка, подскакивая на испещренной осколками льда упругой водной поверхности, мчится к покачивающемуся на воде телу. Майкл не смог сдержать улыбку при мысли о потрясении, которое копам предстоит испытать совсем скоро, когда они выловят«его» из воды.

Но отвлекаться было нельзя. Отвинтив крышку цилиндрического футляра,он извлеккартинуи карту и установил их вертикальнона переднемсиденьемашины. Он знал,что именно должен сделать,но это все равнопричинялоболь. Перед нимбыло творение человека, проявление его души и сердца.

Шедевр, считавшийсянавсегдаутраченным,и воттеперь… Он стал рассматривать карту, истинный предмет своих поисков, и размышлять о тайной цели, руководившей ее создателем. Художник тщательнейшим образом выписал даже самые мелкиедеталиэтой схемы подземного мира,скрытого под храмом-крепостью. Мира, известного одной лишь Женевьеве, с тайнойвнутри,котораяее сына приводилав восторг,а ее саму — в ужас. Майклу было все равно, куда можно прийти, руководствуясь этой картой, и какие тайны или клады.

Он думал лишь о том, что картастоилаегоподругежизни. Не предаваясьбольшеразмышлениям,он досталнож и изрезал карту и картину Говьера на узкие полоски. По очереди опустил полоскив бак и некотороевремянаблюдал,как они растворяются в концентрированной кислоте.

Ни одна живая душа их большене увидит. На этот раз секрет монаха — шедевр Говьера, тайна давно забытыхвремен — и в самом деленавсегда стертиз книги жизни. Глава 2 Каждое утро Поль Буш вставал в 6. Даже если его голова касалась подушки в 6. В итоге теперь при своем высоком — шесть футов четыре дюйма — росте он мог похвастаться еще и вновь заигравшими под кожей мускулами.

После душа в 7. С того дня, как он перестал работать, прошло всего тримесяца,но вольнаяжизнь егополностьюустраивала. Затем Поль садился за руль своего «корвета», опускал верх и давал газ, и ветер трепал его светлые волосы. У кондитерской Шриффера он останавливался выпить чашку кофе, прочесть свежую газету и перекинуться парой слов с кем-нибудь из завсегдатаев заведения. А по четвергам и воскресеньям, не пропускаяни одногоиз этихдней,покупалодинлотерейныйбилет. Это стало для него своеобразным наркотиком, словно, приобретая билет, он обновлял в своей душе радостную идею о скором обогащении.

Сунув билет в карман, он выходил из кондитерской,преисполненныйуверенности,что уж на этот раз. В этомрадостномнастроениион проводилднии ночи, часто улыбался и говорил голосом с теплыми обертонами. Эйфория длилась несколько дней, до момента тиража, когда с высотоптимизмаПоль падалв безднууныния. Опятьон не вышел в победители! Но наступало следующее утро, а с ним — возможность приобретения очередного билета, и уныние смывалосьприливомновойнадежды,источниккоторойон носилв кармане — до следующего тиража, который, как он не сомневался,принесетемупобеду.

Уйти в отставку его уговорила Дженни. Хотя сначала он упирался,но практика показала,что в новом своем положении он чувствуетсебя как рыба в воде. Пенсионные деньги он не снимал каждый месяц, а копил, так что смог совершить четыре существенные покупки. Он приобрел ресторан с внушительным баром, «корвет» шестьдесят восьмого года выпуска, гитару «Фендер Стратокастер» и «Черный альбом» группы «Metallica».

Каждый вечер в семь часов он садился в «корвет», опускал верх, включал плеер с компакт-диском «Metallica» и под рокочущий аккомпанементк «Непрощенному» направлялсяна работу. Ветер свистелу него в ушах, музыка гремела,а хриплые гневные фразы были,казалось,выражениемегособственноговызоваэтомумиру. Ему всегданравиласьработабармена.

Сколькосебя помнил,он рисовал в воображении картину,на которой сам был за стойкой бара, но тут, как и вообще часто бывает с мечтами,оправдала себя поговорка «Будь осторожен со своими желаниями». Бар представлялся пределом мечтаний.

Дженни занималась рестораном, Поль отвечал за спиртное и музыкантов. Однако через месяц это занятие, как и следовало ожидать, стало привычным и наскучило. Недоставало адреналина — наркотика, оставленного там, на рабочем месте в полиции, от которого он отказался, когда вышел в отставку. Однако в любой ситуации имеются свои плюсы.

Это был Лондон эпохи «долгого перемирия», Лондон в период между двумя большими войнами. В то время я был молодым романтиком. Продолжая удивляться тому, что мне удалось остаться в живых, я с волнением понимал, что зарабатываю себе на жизнь в городе, который, как мне казалось, является самым желанным и восхитительным местом на свете. Уж не знаю, считают ли сегодняшние молодые провинциалы Лондон городом неограниченных возможностей, но именно таким считал его я и многие другие молодые люди того времени.

Мы возмещали собственное неумение и профессиональную непригодность уверенностью в том, что если только нам удастся попасть в Лондон, в этот волшебный, чарующий город, то все у нас будет хорошо и нам улыбнется удача точно так же, как она в свое время улыбнулась Дику Уиттингтону, Шекспиру, Гаррику, Сэмюелу Джонсону и многим другим бедным, но амбициозным провинциалам. Я обнаружил, что этот Лондон не слишком отличается от того города, который я немного узнал перед войной.

Впрочем, его колоссальная самоуверенность слегка пошатнулась и уже подули ветры перемен. Золотой соверен исчез, а цилиндры вышли из моды. Однако внешне Лондон все еще казался таким же веселым и дружелюбным, каким он был до войны. Старики говорили, что город стал другим и уже никогда не будет прежним, но кто же верит старикам?

К тому же Лондон все еще располагал изрядной долей прежних богатств и утонченности. Во время так называемых «сезонов» перед известными всему городу зданиями, как и прежде, устанавливали полосатые тенты, многие летние вечера полнились звуками оркестровой музыки, слушателями которой становились толпы зевак, наблюдавших за прибытием гостей, приезжавших в автомобилях с личным шофером.

Я считал, что работать в таком городе — сплошное удовольствие. Но вскоре мне пришлось умерить свои восторги. Это случилось, когда я заглянул в глаза знакомого мне еще по армии человека, которым я в свое время восхищался. Он стоял на тротуаре и протягивал шляпу в надежде получить милостыню. Рядом стояли три его товарища по несчастью с музыкальными инструментами в руках. Он явно не был очарован магией Лондона. Несправедливости жизни, которые в прежние времена воспринимались как неизбежность, теперь стали особенно заметны.

Помню, как затаившиеся в районе Трафальгарской площади конные полицейские, вытащив трости с вложенными в них клинками, бросились на огромную толпу демонстрантов. И все же жизнь состояла не только из забастовок и демонстраций, хотя, судя по статистическим данным о безработице того времени, подобные выступления должны были происходить гораздо чаще. Рядовые лондонцы, как и в восемнадцатом столетии, проявляли трепетный интерес к поведению светских красавиц, которые пользовались всеобщей любовью.

Теперь они проявляют такой же интерес к поведению киноактрис. Подобно толпе времен Георгов, которая собиралась, чтобы посмотреть на сестер Гэннинг, толпы тех дней собирались с искренним восхищением поглазеть на леди Диану Мэннерс или на красавицу Полу Геллибранд. Все еще можно было увидеть аристократов, и людям нравилось их разглядывать. Лорд Лонсдэйл, в сюртуке, с сигарой во рту и гарденией в петлице, был популярной фигурой в Олимпии.

Тогда был заселен весь Итон-сквер, отдельные дома которого ныне опустели, а другие подверглись целому ряду перестроек и теперь разделены на квартиры. Были полностью заселены улицы и аллеи Белгрейвии и Мэйфера. На Пиккадилли все еще стоял старый Девоншир-хаус, который с мрачным упорством отгораживался своей длинной стеной от чуждой ему эпохи. Но наступил день, когда на эту стену забрались рабочие, которым было поручено его разрушить. Живописная Аделфи-террас выходила на Темзу, и я помню, что провел там, в старом доме Сэвидж-клуба, множество приятных вечеров.

Здание оперы Ковент-Гарден перед началом спектакля представляло собой незабываемое зрелище. Яркий свет заливал изысканную публику. В то время можно было без каких-либо затруднений отдать манишку в прачечную. Любой, кто сидел в партере и при этом был одет в пиджачный костюм, привлекал к себе внимание окружающих.

А вздумай во время спектакля какой-нибудь взрослый зритель поедать мороженое с помощью картонной ложечки, этим он сразил бы наповал любого блюстителя нравов, который счел бы такое поведение чрезвычайно своеобразным. В те годы Бонд-стрит еще оставалась фешенебельной улицей. В Берлингтонском пассаже витал особый аромат самых дорогих французских духов. В те годы лайнеры «Мавритания», «Гомерик» и «Аквитания» привозили в Лондон толпы богатых американцев, которые снимали шикарные номера в гостинице «Савой».

Они брали напрокат «даймлеры» и путешествовали на них по Англии. Были и другие, не столь богатые американцы, которые носились в автомобилях по Лондону, а потом совершали стремительные турне по старинным английским городам и уезжали на континент, чтобы точно так же промчаться по Парижу.

В период между двумя войнами Лондон стал одним из наиболее посещаемых туристами городов мира. Это был легкомысленный, крикливый Лондон, но я почти уверен в том, что подсознательно люди уже тогда понимали, что новая война не за горами. И это, несомненно, был Лондон, в котором большую роль играли деньги. Каждое утро с вокзала Виктория отправлялся в путь Континентальный экспресс, который позже стали именовать «Золотой стрелой».

Переправившись на пароме в Европу, он вместе с «Голубым поездом» доставлял пассажиров из Лондона на юг Франции. В ту пору чувства нации фокусировались на могиле Неизвестного солдата в Вестминстерском аббатстве и на Кенотафе на Уайтхолл-стрит. В течение многих лет, фактически вплоть до самого начала следующей бойни, всякий, кто, проходя мимо Кенотафа, не обнажал с благоговейным трепетом голову, рисковал оказаться без шляпы, сорванной возмущенным встречным. И даже будучи единственным пассажиром такси, человек снимал головной убор, когда машина, в которой он сидел, проезжала мимо Кенотафа.

Двадцатые годы плавно перешли в тридцатые. Именно тогда началась пока еще мирная конфронтация сторон, которая закончилась воскресным сентябрьским днем года, когда мистер Невилл Чемберлен усталым голосом объявил, что мы снова вступили в войну. И вот теперь, спустя годы, я смотрю на свой Лондон в его четвертом обличье.

Современный Лондон — город послевоенных руин и людей, которые ходят без головных уборов. Его общеизвестный шарм несколько потускнел, но, смею вас заверить, он все еще присутствует. Омнибус вез меня к банку через этот новый Лондон. Проехав по Стрэнду до Темпл-Бара, мы пересекли невидимую границу и попали в Сити.

На вершине Ладгейт-Хилл, как всегда, тускло блеснул большой черный купол. О этот восхитительный блеск Лондона! Впрочем, этим блеском были отмечены и лица лондонцев, которые я с интересом разглядывал. Эти люди явно отличались от тех, что смеялись и улыбались в межвоенные годы.

Они стали мрачнее и печальнее и больше не были той пестрой толпой, которая прежде создавала облик лондонских улиц. Все они походили друг на друга. Теперь было невозможно отличить лорда от землекопа, бедняка от богача. На первый взгляд, в современном Лондоне не сохранилось деления на классы — точнее говоря, все его жители выглядели как представители беднейшей части среднего класса. Для Лондона всегда была характерна утонченность или, как говорили в восемнадцатом столетии, хороший тон.

Теперь же это качество напрочь отсутствует. Впервые в жизни Лондон напоминал мне провинциальный город. Глядя на лица прохожих, я с трепетом подумал о том, что это лица тех мужчин и женщин, мужество которых неуклонно возрастало на всем протяжении битвы за Англию. Они были начальниками отрядов ПВО, наблюдателями и пожарными. Некоторые из них пережили две войны.

В газетах, которые они несли, говорилось о возможности третьей мировой. Вероятно, поэтому лишь немногие из них улыбались. В древние времена под теми участками земли, где теперь стоят Английский банк и дом лорда-мэра, текла река, в которую впадали ручьи, бравшие начало в северо-восточной части нынешнего Лондона.

Эта река называлась Уолбрук. Она была широкой и полноводной и разделяла Лондон на две части. Ее русло проходило вдоль неглубокой лощины, лежавшей между двумя холмами, на одном из которых теперь стоит собор Святого Павла, а на другом рынок Лиденхолл-маркет. Именно на берегах этой реки строился самый первый Лондон. Поэтому, будь я экскурсоводом, я бы обязательно отправился в Английский банк и сказал бы своим экскурсантам следующее: «Вы находитесь примерно в двадцати футах над старым Уолбруком, на берегах которого был построен первый, еще римский Лондон.

Давайте начнем нашу экскурсию с этого места». Когда после Первой мировой войны я приехал в Лондон, чтобы зарабатывать себе на жизнь, я был просто ошеломлен размерами столицы. Меня изумляло то обстоятельство, что здесь обитали миллионы людей, с которыми мне приходилось каждый день сталкиваться. Не менее ошеломляющее впечатление производило и раскинувшееся на многие мили море дымовых труб. Казалось совершенно невероятным, чтобы человек сумел найти дорогу в этом ужасающем лабиринте.

Меня постоянно будоражила мысль, что это огромное средоточие людей в одном месте должно иметь некую отправную точку. Впрочем, в голове не укладывалось, что когда-то здесь совсем не было людей. Взобравшись на купол собора Святого Павла или наблюдая, как во время прилива под мостами снуют буксиры, я всякий раз пытался себе представить, какой была эта местность до того, как человек предъявил на нее свои притязания. Доводилось ли древним бриттам, рыбачившим на сплетенных из ивняка и обтянутых кожей лодках, забрасывать сети в Темзу?

Приходилось ли им жечь костры из дубовых веток, чтобы приготовить пойманную рыбу, на том самом месте, где сейчас стоит собор Святого Павла? Удавалось ли кочевым племенам найти дорогу среди тропинок, которые впоследствии превратились в Уотлинг-стрит и Эрмайн-стрит? Посчастливилось ли им еще до наступления темноты найти на берегах Темзы какую-либо возвышенность и, разбив на ней лагерь, заснуть, не ведая того, что они спят на земле, которая останется многонаселенной в течение долгих столетий?

Я провел множество выходных, прогуливаясь по улицам Сити и пытаясь вообразить это было невероятно сложно , как выглядела данная местность, когда тут не было ничего, кроме речных перекатов, сновавших над болотами птиц и плескавшегося в воде лосося.

Музеи немногим сумели мне помочь. В них оказалось столь мало реликтов доисторического Лондона, а последние были столь невзрачны на вид, что вскоре я отказался от этой затеи и мысленно отправился в более близкие по времени эпохи, первой из которых стала эпоха римского Лондона.

И вот здесь мне действительно повезло. В то время я познакомился с замечательным человеком, ныне покойным Дж. Он, как и любой человек, родившийся в девятнадцатом столетии, имел очаровательную привычку быть точным в мелочах и потому называл себя антикваром.

Всякий раз, когда я слышу, как люди обвиняют Диккенса в том, что он утрировал характеры своих персонажей, я вспоминаю Лоуренса, которого работавшие с ним в Сити землекопы называли не иначе как «Каменный Джек». Он был под стать персонажам Диккенса. Внешне Лоуренс весьма напоминал добродушную лягушку. Это был коренастый человек небольшого роста, имевший привычку пыхтеть и надувать щеки во время разговора.

Обычно он носил рубашку из голубой саржи с жестким белым воротничком и черный галстук. Его глаза весело поблескивали за стеклами очков в стальной оправе. У него были седые волосы и усы и розовое, как у младенца, лицо. Его донимала астма, при этом он питал пристрастие к крепким тонким сигарам с обрезанными концами, что отнюдь не улучшало состояние его здоровья.

Курение этих отвратительных маленьких петард всегда заканчивалось приступами кашля, но, придя в себя, он весьма элегантно продолжал беседу, причем делал это с таким видом, словно ничего не случилось. Лоуренс считал прошлое более реальным и неизмеримо более интересным, нежели настоящее. Он проникал в прошлое почти как ясновидец. Бывало, он брал в руку римскую сандалию кожа, из которой она была сделана, каким-то чудом уцелела в лондонской глине , прикрывал глаза и, склонив голову набок, начинал рассказывать о мастере, который когда-то ее сделал, о лавке, в которой ее продали, о римлянине, который купил эту сандалию, и об улицах давно исчезнувшего Лондона, по которым ступали ее подошвы.

И хотя сигара несколько нарушала дикцию, рассказ создавал живую, наполненную яркими цветами картину давно минувшей жизни. Я никогда не встречал человека, который относился бы к прошлому с такой любовью. Думаю, было бы вполне естественно, стань Лоуренс в преклонные годы спиритуалистом и найди он, вступив в еще более тесный контакт с минувшими эпохами, общий язык с их обитателями.

Теперь это прачечная или что-то вроде того, и, проходя мимо, я каждый раз испытываю щемящее чувство, вызванное воспоминаниями о нескольких счастливейших в моей жизни субботних вечерах. Жил Лоуренс в верхней части города вместе с женой и дочерью, которая, насколько я помню, была медиумом. Над дверью магазинчика покачивалась закрепленная на кронштейне вывеска — знак «Ка» из древнеегипетской гробницы. Годами этот знак подвергался воздействию ветров и дождей, очищавших его от всего лишнего, пока наружу не выступило дерево, из которого он был сделан.

Витрину заполняли кремневые наконечники для стрел, каменные топоры, египетские, греческие и римские древности, некоторые лишь в виде отдельных фрагментов. Все они не представляли большой ценности, поскольку среди посетителей магазинчика Лоуренса не было миллионеров. Его завсегдатаями были школьники, бедные студенты и заведующие школьными музеями.

Но предметы, выставленные на витрине, являлись не более чем бледным отражением того, что хранилось внутри магазина. Едва переступив порог, вы понимали, что некий шквал времени обрушился на маленькую комнатку, расположенную в Уондзуорте. В чаше с раствором можно было обнаружить почерневшую кисть мумии, а коробка из-под сигар была доверху заполнена серебряными денариями или коптскими украшениями, найденными в песчаных барханах Ахмима.

Сам Лоуренс бывал в магазине только по субботам, во второй половине дня. До самого вечера он стоял за прилавком с неизменной сигарой во рту. На то были особые причины. В течение недели ему приходилось выполнять определенные обязанности в Лондонском музее, равно как и в Ланкастерском и Сент-Джеймском дворцах, а делом его жизни были постоянные визиты в те районы Сити, где сносили дома.

Там он заводил знакомства с рабочими, которые по субботам приносили ему все, что находили во время под обломками и в котлованах. Благодаря ему кое-кто из этих людей а он знал их всех познакомился с основами археологии. В двадцатые годы в Сити сносили и реконструировали огромное количество зданий, и фундаменты новых бетонных офисов углублялись в римский культурный слой в лондонском глиноземе.

Лоуренс понимал, что надо пользоваться этой последней возможностью, чтобы спасти древности, которые, быть может, все еще таятся под землей. Руководство музея Гилдхолла лондонской ратуши , на территорию которого он постоянно вторгался, считало Лоуренса зловредным пиратом и во множестве подавало на него гневные жалобы.

Полагаю, официальные представители Лондонского музея либо открещивались от Лоуренса, либо, когда откреститься не получалось, применяли к нему чисто формальные меры воздействия. Так или иначе, Лоуренс оставался непоколебим и многие годы продолжал заниматься своим незаконным промыслом. Он высматривал и выведывал, что происходит на стройплощадках, перешептывался с землекопами, продолжал заключать тайные сделки, укрываясь от любопытных взглядов за рекламными щитами или уединяясь с клиентами в пабах Сити.

Все это приводило к тому, что по субботам в Уондзуорт тянулись целые процессии: рабочие несли загадочные предметы, бережно завернутые в перепачканные носовые платки. Именно таким необычным способом собиралась выставленная в Лондонском музее великолепная коллекция изделий римской эпохи. Потребовались долгие годы и невероятное терпение, чтобы все это собрать. Порой Лоуренс получал сотню античных керамических поделок, порой — считанные единицы, но чаще всего проходили недели, прежде чем кто-либо из знакомых приносил ему фрагмент какого-нибудь изделия.

Лоуренс знал наизусть историю каждого предмета или фрагмента. Содержимое его шкафов напоминало коллекцию незавершенных головоломок. Лишь достигнув глинозема и не найдя в нем обломков конкретной глиняной вещицы, он отказывался от идеи полностью восстановить данное изделие и только тогда замазывал отсутствующие фрагменты пчелиным воском и покрывал изделие красной охрой.

Бессчетное количество раз я оказывался свидетелем того, как приходившие в магазинчик землекопы протягивали через прилавок свои сокровища. Я видел, как из завязанных узелком носовых платков извлекались римские булавки, зеркала, монеты, кожа, средневековая керамика, реликвии тюдоровской эпохи и вообще самые разнообразные предметы, которые невесть сколько лет пролежали в древних слоях почвы.

Я был у Лоуренса в тот день, когда два землекопа принесли тяжелый кусок глины, который обнаружили под каким-то зданием в районе Чипсайд. Эта находка была похожа на футбольный мяч; рабочие сказали, что там осталось еще много таких штуковин. Поковыряв палочкой глину, мы наткнулись на некий предмет, тускло отливавший золотом. Когда землекопы ушли, мы отнесли находку в ванную, чтобы обмыть.

Из глины выпали жемчужные серьги и подвески, а также и другие драгоценности, многие со следами повреждений. Так была открыта знаменитая коллекция Тюдоров, которая ныне занимает целый зал в Лондонском музее.

Я уверен, что Лоуренс заявил об этой ценной находке и в награду получил значительную сумму денег; думаю, что ему выдали за нее тысячу фунтов. Я хорошо помню, что он вручил каждому из пораженных землекопов по сотне фунтов.

Потом он рассказывал мне, что эти ребята куда-то исчезли и появились вновь лишь через несколько месяцев. Секрет его популярности среди землекопов заключался в том, что он был к ним добр и честен и они никогда не уходили от него с пустыми руками. Даже если они приносили ему что-нибудь совершенно бесполезное, он всегда вознаграждал их суммой, достаточной хотя бы для пинты пива.

Я восхищался его добротой. Для него не было большего удовольствия, чем побеседовать со школьником, который интересуется прошлым. Сколько раз я видел, как такой вот паренек, зайдя в магазин, любовно поглаживал какую-либо старинную вещицу, не имея возможности ее приобрести. Сколько у тебя есть? Три пенса? Вот и давай их сюда». Этот замечательный человек даровал мне право изучать вместе с ним Лондон минувших эпох, слушать его, учиться у него, восторгаться его энтузиазмом и его знаниями.

Когда в тихий воскресный день мы с ним прогуливались по улицам, прилегающим к Темзе, для нас обоих эта река преображалась и оживала. Мы наблюдали за проплывающими по ней галерами и триремами, видели людей, которые выгружали вино и оливковое масло. Мы осматривали партию сандалий для легионеров, выгруженную на причалы неподалеку от Биллингсгейта. Позади нас лежал не сегодняшний Лондон, а украшенный красной черепицей город, который стоял здесь примерно две тысячи лет назад.

Этот Лондон имел прямоугольную планировку. Через центральную часть этого прямоугольника протекал широкий Уолбрук, на противоположных берегах которого возвышались два холма. На одном из них стоял форум, а на другом… впрочем, другой холм не получил пока даже имени. Стоя на ступенях Королевской биржи, я наблюдал за потоком подъезжавших к банку омнибусов и пытался, как часто бывало, мысленно увидеть момент рождения Лондона. В те годы, когда я увлекался коллекционированием монет, на лондонских аукционах еще можно было приобрести золотую монету, отчеканенную императором Клавдием в 44 году н.

На монете была изображена голова императора и триумфальная арка, над которой красовалась надпись «De Britt. Мне всегда очень нравилась эта монета. Когда я к ней прикасался, мне казалось, что я прикасаюсь к истокам нашей истории. Причины вторжения римлян в Британию вполне очевидны. Не подчинив этот маленький остров недалеко от берегов Галлии, они не могли считать завершенным покорение самой друидической Галлии. Ведь недовольным галлам не составляло труда укрыться в Британии, а из священных рощ острова Англси возмутители спокойствия могли преспокойно проникать на континент.

Для вторжения имелись также экономические и даже личные мотивы — известно, что Клавдий хотел утвердиться в Риме, добившись военного триумфа и тем самым завоевав признание римского народа. В качестве экспедиционных сил он выбрал три рейнских легиона: Второй легион Августа из Страсбурга, Четырнадцатый легион Гемина из Майнца и Двадцатый легион Валерия Виктрикс из Кельна, а из дунайской провинции Паннония вдобавок отозвал Девятый легион Гиспана.

Вероятно, общая численность этих сил вместе со вспомогательными отрядами составляла около сорока тысяч человек. Когда войска узнали, что им предстоит отправиться в Британию, легионеры взбунтовались — их страшил поход за пределы известного мира. Но воинов удалось успокоить. Начать вторжение планировалось осенью 43 года н. Поскольку распятие Иисуса Христа произошло между 29 и 33 годами н. Как это ни странно, стоя у Английского банка и наблюдая за потоком омнибусов, я поймал себя на мысли, что некоторые из римских легионеров, отмечавших колышками первые границы Лондона, могли служить вместе с легионерами Двенадцатого легиона в Иерусалиме.

Может быть, они даже стояли в оцеплении вокруг Распятия. Возникновение Лондона относится ко времени святого Павла, который только начинал свою миссионерскую деятельность, когда был основан этот маленький пограничный пост и порт на рубежах Римской империи. Святой Петр был еще жив, как и, скорее всего, Пилат. Хотя славный век Августа, период великого расцвета римской литературы, уже миновал, находились старики, помнившие Вергилия и Горация, а люди не столь преклонного возраста вспоминали Овидия, Тита Ливия и Страбона.

В год вторжения в Британию отправился в изгнание Сенека. В соответствии с инструкциями, которыми император снабдил своего полководца, тому надлежало заставить бриттов принять бой, но не вступать с ними в решающую битву. Вместо этого следовало отправить в Рим донесение, получив которое Клавдий сам поспешит в Британию, чтобы лично присутствовать при сражении и таким образом получить право стать триумфатором. Операция осуществлялась по плану. Легионы дважды вступали в бой, один раз у Медуэя, а второй — у Темзы, неподалеку от брода Лин-дин, местонахождение которого неизвестно.

После этого гонцы помчались по дорогам Европы, чтобы призвать императора в Британию. И Клавдий не замедлил прибыть. Судя по всему, английская земля впервые увидела столь пышную церемонию. Императора сопровождали преторианская когорта, фаланга боевых слонов и великолепная свита.

Вся эта блестящая кавалькада морем отправилась в Марсель, затем пересекла Францию, по суше и по рекам, и через три месяца прибыла в Булонь. Высадившись в Британии, император и его роскошная свита двинулись на север через Кент и соединились с главными силами неподалеку от Колчестера, столицы варварского царька Каратака.

Дело было в шляпе, как выразились бы военные более поздних эпох, и императору оставалось лишь отдать приказ о наступлении. Легионы вступили в битву и сражались столь решительно, что римлянам подчинились все племена юго-восточной Британии, а племена Эссекса и Сассекса присягнули на верность императору, чтобы охранить свои земли от пожаров и грабежей.

Считается, что Клавдий провел в Британии всего лишь шестнадцать дней, по истечении которых он с преторианской гвардией и слонами поспешил в Рим, чтобы насладиться триумфом, который так себе хитроумно подготовил. Крайне интересно было бы узнать, как именно провел Клавдий те шестнадцать дней, в течение которых он оставался в Британии. Так и видишь, как он, в непривычном для Британии той эпохи золоченом нагруднике римского полководца, осматривает место, где впоследствии вырастет Лондон.

Как он задает вежливые вопросы, подобающие царственной персоне, и как офицеры его штаба разворачивают планы первых улиц Лондона, поясняя, что форум должен стоять на холме напротив и что гавань будет там, где срубают ивняк. Весьма заманчиво вообразить, как переходят Темзу вброд боевые слоны с погонщиками-индусами, сидящими в сплетенных из прутьев башенках на спинах животных.

А ведь это были первые слоны, которых увидели в этой стране! И наконец, есть все основания полагать, что прославленные воины, сопровождавшие императора, просто не могли не отпраздновать победу пирушкой. Это допущение ничуть не противоречит исторической истине — ведь Клавдий был известным гурманом, а появление императора в Британии совпало по времени с началом сезона сбора грибов и устриц.

А если так, то пирушку наверняка организовали внутри оборонительного периметра, то есть там, где вскоре появился Лондон. С каким удивлением, должно быть, смотрел какой-нибудь местный рыбак или бродивший по заболоченным берегам Темзы охотник на императорский шатер и развевавшиеся вокруг штандарты легионов! Он и не подозревал, что наступит день и здесь появится великий собор, посвященный человеку, бродящему по дорогам Малой Азии и проповедующему учение Иисуса Христа.

Мы не можем сказать точно, где именно был установлен императорский шатер — в Лондоне или в Колчестере, но нам доподлинно известно, что на пир были приглашены два гостя; обоим впоследствии суждено было облачиться в императорский пурпур. Один гость — командир Второго легиона Веспасиан, другой — его сын Тит. Удивительное стечение обстоятельств, не правда ли? В тот день впервые соединились судьбы Британии и Святой Земли; почти тридцать лет спустя Тит будет вести войну в Иудее и осуществит пророчество Христа, который говорил, что Иерусалим падет от рук язычников.

Именно Тит руководил осадой города; когда тот пал, император приказал снести стены Храма и превратил Иерусалим в руины. Нам, знающим их последующую судьбу, несложно представить себе, как эти два будущих императора скачут по лугам и рощам Британии и одобрительно прислушиваются к визгу пил и стуку молотков, доносящимся с того самого места, откуда начался Лондон.

Лондон, иначе Лондиний, оставался римским городом почти четыреста лет. Этот промежуток времени столь же огромен, как и тот, который отделяет нас от эпохи королевы Елизаветы. На берегах Темзы появлялись на свет поколения римлян и романизированных бриттов. Накапливались семейные предания. Приблизительно каждые пятьдесят лет старики непременно сообщали, что уже не узнают в этом городе Лондиний их юности.

Эх, Марк, вот когда я ухаживал за твоей матерью, можно было на пальцах сосчитать корабли в Биллингсгейте, а теперь посмотри-ка, сколько их! Лондиний становится слишком большим. Теперь молодежь лишена хороших манер. Лондонские девушки подурнели. Знаешь, Марк, в них нет ни изящества, ни женственности.

А что до новых храмов… ну разумеется, никто теперь не умеет строить. Это развращенное искусство…». Все это время в Лондоне не прекращалась будничная деятельность — погрузка и разгрузка судов. Приходившие в порт галеры и торговые суда из Галлии и Италии, помимо прочего, привозили рассказы об огромном и опасном мире, который лежал за морем. Доведись нам узнать оставшуюся неизвестной историю этих четырех столетий, она, несомненно, произвела бы на нас огромное впечатление.

Должно быть, в Лондиний прибывали тысячи гостей. В местных архивах наверняка хранились официальные документы, а секретари имперского «министерства иностранных дел» тщательно записывали подробности путешествий царственных особ.

Увы, до наших дней не сохранилось ни единой строчки, которая передала бы нам впечатления человека, собственными глазами видевшего тот, самый первый Лондон, поведала бы о том, как выглядел этот город, какой была планировка его зданий и чем он жил. Должно быть, Лондиний неоднократно перестраивался, но основные его черты не подвергались изменениям. Считается, что такими сооружениями были деревянный мост через Темзу, неподалеку от того места, где теперь находится Лондонский мост, мощная стена, которая опоясывала город и время постройки которой нам неизвестно, гавань, находившаяся там, где ныне расположен лондонский порт, и сердце римского Лондона — форум, развалины которого обнаружены примерно в двадцати футах под Лиденхолл-маркет.

В городе имелись общественные бани, арены и амфитеатры, но никто не знает, где именно они находились. Лондон всегда был торговым городом, и потому в нем изначально существовало множество постоялых дворов и гостиниц. Помню, когда несколько лет назад я побывал в Геркулануме, там велись раскопки гостиницы, лежавшей под слоем вулканического пепла.

Это здание с балконом стояло на главной улице города. Многие лондонские гостиницы римской эпохи несомненно были похожи на это здание. Постояльцы выходили на балконы и любовались улицами, которые порой были заполнены странного вида людьми, прибывшими с отдаленных границ Империи — ведь области, прилегавшие к Римскому валу, который отделял Британию от пиктов и скоттов, были населены представителями самых разных племен.

Вероятно, через Лондон на север шли римские войска с их непривычного вида снаряжением, и лондонцы того времени воочию наблюдали наружность, вооружение и повадки самых экзотических подразделений имперской армии. Они видели батавиев и тунгров, галлов и конных скифских лучников, испанцев и фракийцев, далматинцев и астурийцев, хамитских лучников и балеарских пращников — все в диковинных национальных одеяниях, как и похожие на варваров кавалеристы, и прислуга метательных машин, что волокла на север огромные катапульты, стрелявшие камнями на сотни ярдов.

Все эти непривычного вида люди прибывали в Британию со своими верованиями и своими богами. Неизвестно, сколько было храмов в Лондинии, но мы точно знаем, что в нем имелся храм египетской богини Исиды. Столетия назад кто-то нацарапал на стоявшей рядом с храмом Исиды амфоре три слова: «ad fanem Isidis».

Впоследствии эта амфора была найдена в районе Саутуорка и теперь выставлена в Лондонском музее. В голове не укладывается, что здесь, в Саутуорке, некогда раскачивались в трансе египетские жрицы, а группа служителей божества вроде той, что описана Апулеем в «Золотом осле», бродила по улицам Лондона в поисках желающих разделить их веру и приглашала лондонцев принять участие в своих таинственных обрядах.

Считается, что до того, как Лондон принял христианство, доминирующей в городе религией был культ богини охоты Дианы. Некогда широко бытовало мнение, что храм Дианы стоял на месте собора Святого Павла. В качестве доказательства часто приводят сообщение Кэмдена о странной церемонии, которая проводилась в соборе Святого Павла в древние времена.

Голову оленя водружали на острие копья и под звуки горнов проносили вокруг церкви, а затем вручали священникам, одеяния которые украшали гирлянды цветов. В римском Лондоне несомненно было много красивых зданий; наверное, особенно много их было на берегах Уолбрука, вода которого питала фонтаны атриумов. В одном из таких домов, руины которого были обнаружены в Баклерсберри, имелась выходившая на реку небольшая веранда.

Стоя неподалеку от Английского банка, трудно мысленно перенестись в то время, когда отсюда открывался красивый вид на реку, с ее заросшими ивой и ольхой берегами, на которых стояли квадратные дома с красночерепичными крышами. Под нынешним Лондоном, на глубине от пятнадцати до двадцати футов, находят прекрасные мозаичные полы.

Под этими полами находились камеры с горячим воздухом, который нагревался с помощью дровяных печей. По выходившим из этих камер воздуховодам потоки горячего воздуха равномерно распределялись по комнатам. Так что зимой жители римского Лондиния наслаждались теплом. Однако наиболее значительным памятником, оставшимся от четырех столетий римского правления, является Лондонская стена, значение которой невозможно переоценить.

Она огораживала территорию площадью в квадратную милю. Это мощное сооружение с воротами, бастионами, зубцами и башнями уцелело по сей день, как над поверхностью земли, так и под ней. Фундамент Лондонской стены точнее, городской стены Лондиния настолько основателен, что археологам и строителям, когда возникает необходимость разобрать ее фрагмент, приходится пользоваться специальными приспособлениями. Образно говоря, эта римская стена на века «заморозила» размеры Лондона и навсегда установила границы той территории площадью в квадратную милю, которая ныне зовется лондонским Сити.

Хотя Лондонская стена ремонтировалась и укреплялась, ее местоположение никогда не менялось, и она остается на том же месте, где ее когда-то возвели римляне. Вплоть до эпохи правления королевы Елизаветы каждый приближавшийся к Лондону путешественник видел город, окруженный стеной. Шесть ворот этой стены Олдгейт, Бишопсгейт, Мургейт, Крипплгейт, Олдерсгейт и Ладгейт закрывались на ночь, и только в годы правления Георга III они стали мешать движению городского транспорта.

В связи с этим их демонтировали и продали. Тем не менее их имена сохранились до сегодняшнего дня, но только в виде названий остановок, указанных на маршрутных табличках омнибусов, которые колесят по всему городу. Таким образом, Сити — квадратная миля, которую около двух тысяч лет назад римляне обнесли стеной.

Это зародыш, из которого выросло грандиозное образование, получившее название Лондонского графства, а затем развилась еще более обширная структура — Большой Лондон. Сегодня крохотный Сити окружает невидимая стена, строительство которой в свое время потребовало невероятного количества кирпичей и раствора. В Англии нет другого такого места, которое имело бы столь явное сходство с городом-государством античности.

Она управляется не советом Лондонского графства, а главой собственного муниципалитета — лордом-мэром Лондона, «королем Квадратной мили». Структура его государства повторяет структуру средневекового баронства. Функции правительства в Сити осуществляет совет общин, который собирается в Гилдхолле.

Полиция Сити — независимая организация. Ее сотрудники носят шлемы, слегка отличающиеся от шлемов прочих лондонских полисменов, к тому же на рукавах у них красные, а не синие нашивки. Формально обычный лондонский полисмен не имеет права производить арест в пределах Сити, то же самое относится и к полисмену Сити, оказавшемуся за пределами своей территории.

Но мне кажется, что такого рода вопросы решаются по взаимной договоренности. Подобными методами старинный Сити пытается сохранить собственное достоинство и независимость. Возможно, одной из наиболее значительных традиций, которые можно рассматривать как отражение былого могущества Лондона, является древний обычай, согласно которому король, прежде чем посетить Сити, должен остановиться у границы и попросить у лорда-мэра разрешения войти на подвластную последнему территорию.

На самом деле смысл этой церемонии заключается в следующем. Каждый раз, когда монарх направляется в Сити, его карету или автомобиль останавливают у Темпл-Бара, где проходит западная граница Сити и где монарха ожидают лорд-мэр с шерифами, оруженосцем и жезлоносцем, а также маршалом Сити.

Лорд-мэр выходит вперед и протягивает королю свой меч — меч Сити. Прикоснувшись к мечу, монарх возвращает оружие лорду-мэру, после чего его экипаж въезжает в Сити. Эта короткая церемония, несомненно, демонстрирует покорность Сити и одновременно — самостоятельность городского центра. В старину перед королем открывались ворота, которые теперь уже не существуют. Эта церемония выглядела более естественно, когда еще стоял Темпл-Бар. Тогда ворота перед приездом монарха запирались, королевский герольд стучал в них и просил разрешения войти.

Этот странный обычай хорошо иллюстрирует статус Лондона, который признавался всеми английскими королями, начиная с Вильгельма Завоевателя, за исключением Карла I. Многие из обрушившихся на этого правителя несчастий объясняются тем, что он никогда не понимал характера Сити. Статус Сити был настолько заметным явлением, что такой писатель, как Лоуренс Гомм, даже выдвинул теорию, согласно которой муниципальные привилегии и традиции берут начало в римском Лондоне.

Когда после ухода легионов Англия погрузилась в эпоху «темных веков» и стала добычей пиратствовавших данов и саксов, в стенах Лондона по-прежнему существовало романизированное сообщество, которое ревностно хранило традиции главного города имперской провинции. У этой точки зрения есть множество оппонентов, которые считают, что в период с года н. Однако не вызывает никаких сомнений тот факт, что планировка и размеры лондонского Сити полностью соответствуют римским стандартам.

Впрочем, теперь уже не увидишь тот Сити, который некогда возвышался на Ладгейт-Хилл и был окружен городской стеной. Однако, как упоминалось выше, эта стена сохранилась. Чтобы рассмотреть руины этого некогда могучего кольца, нужно спуститься в подвал какого-нибудь склада или посетить такие места, как Олл-Хеллоус-он-зе-Уолл, церковь Сент-Джайлс или Крипплгейт, где величественную реликвию римской эпохи можно наблюдать при свете дня.

В Лондоне есть по меньшей мере четыре архитектурных ансамбля, узнаваемых в любом уголке мира. Один из них — комплекс зданий в составе Английского банка, Королевской биржи и дома лорда-мэра. Остальные — это, во-первых, Трафальгарская площадь, Национальная галерея и церковь Святого Мартина-в-полях; во-вторых, Вестминстерское аббатство и здание парламента; наконец, в-третьих, Тауэрский мост и сам Тауэр.

Когда я поднялся по ступеням на крыльцо Королевской биржи, сторож как раз отпирал двери, и я впервые за много лет вошел в это ныне пустующее здание. Должно быть, многие из приезжих, зная, что в Лондоне есть Королевская биржа, едут в Сити с мыслью, что с минуты на минуту увидят признаки грандиозной коммерческой деятельности: снующих повсюду брокеров, тайно совещающихся дельцов, суетящихся посыльных, услышат звон телефонов и дребезжание телетайпов. Внушительный вид викторианского портика, величественно возвышающегося над потоком омнибусов, только усиливает их надежды.

Но англичане странные люди. Здесь, в самом сердце великого Сити и на одном из самых дорогостоящих в мире участков земли, они тратят деньги на содержание огромного храма, в котором не заключается никаких сделок, если не считать обмена бутерброда с сыром на бутерброд с тушенкой, совершаемого парочкой приступивших к завтраку рассыльных. Первая Королевская биржа, построенная во времена Елизаветы, представляла собой здание, на которое стоило посмотреть; то же самое можно сказать и о второй бирже, разорившейся в тревожном году, после того как по городу поползли слухи, что эта биржа никому не приносит удачи.

Такие слухи оказали бы негативное влияние на любую биржу. Сегодня это здание представляет интерес постольку, поскольку на ней установлен «кузнечик» сэра Томаса Гришэма. Этот флюгер — реликвия, оставшаяся от елизаветинской биржи.

Другой реликвией того здания считается турецкий точильный камень. Однако ничего более занимательного я так и не обнаружил. Брокеры, которые раньше приходили сюда тысячами, теперь встречаются в других местах. Поэтому отпала столь насущная во времена Елизаветы необходимость в здании, где могли бы встречаться коммерсанты. Некоторое количество туристов ежедневно посещает Королевскую биржу. Разочарованные, они апатично бродят по зданию, рассматривая исторические фрески, и при этом не могут отделаться от ощущения, что здесь скрыто нечто большее, чем им показывают.

Я последовал за каким-то серьезного вида американцем в надежде услышать вопрос, который он раньше или позже задаст служителям. Он старательно разглядывал фрески — «Финикийцы ведут торг с древними бриттами», «Альфред Великий восстанавливает стены Сити» и так далее, пока, наконец, не обнаружил рядом с собой одного из служителей.

Я уже упоминал о тех преобразованиях, которые, начиная с римской эпохи и Средних веков, претерпел участок местности, прилегающий к Английскому банку. Но и в более поздние времена этот участок подвергался не менее значительным изменениям. Так, на нем были возведены три знаменитых здания этого архитектурного ансамбля.

В ходе строительства снесли рынок и две церкви. Во время возведения здания Королевской биржи была снесена церковь постройки Кристофера Рена, посвященная святому Бенету Финку. Мистер Финк, житель Лондона, некогда реконструировал церковь и в награду, по-видимому, был канонизирован! Еще более странное название было у ныне не существующей церкви Святой Маргариты Моисея. Когда строилось здание Английского банка, пострадала церковь Святого Кристофера-ле-Стокса, а садик Гарден-корт, вид на который открывается из вестибюля банка, был тогда церковным кладбищем.

Английский банк представляется мне наиболее роскошным, выдержанным в имперских традициях зданием среди всех прочих центров коммерческой жизни Лондона. Не считаясь с расходами, сэр Герберт Бейкер, построивший комплекс Union Buildings в Претории, дворец Южной Африки и многие другие изящные здания во всем мире, успешно внес свои коррективы в здание Английского банка, не нарушив при этом антураж цокольного этажа, этого замечательного творения сэра Джона Соуна, которое согласно архитектурной традиции не имеет окон.

Сэру Герберту и его помощнику представилась хорошая возможность выказать любовь к символике. То там, то здесь чувствуется мягкий юмор, как, например, в случае со светильниками, выполненными в виде орлов, которые преследуют львов, — намек на разгоревшееся в ту пору соперничество между долларом и фунтом. В Лондоне много зданий с надписями на латыни, но Английский банк — единственное известное мне здание с надписями на греческом. На балке дверного проема, ведущего в кабинет управляющего, начертаны греческие слова, повторяющие известное предостережение над входом в афинскую академию Платона: «Оставь бесчестные помыслы, всяк сюда входящий».

При проведении земляных работ сэр Герберт обнаружил глубоко под землей два фрагмента римских мозаичных полов, которые были восстановлены, поскольку, как он сам выразился, ему захотелось вернуть их к жизни и сделать так, чтобы после продолжавшегося пятнадцать столетий сна они снова почувствовали прикосновение подошв лондонцев.

Существуют десятки историй, связанных с Английским банком, и некоторые из них достойны упоминания. Одним из тех, кто в году основал банк и стал заместителем первого управляющего, был племянник сэра Эдмунда Берри Годфри, Майкл Годфри. В году тело его дяди было обнаружено на Примроуз-хилл. Сэр Эдмунд Годфри пал от собственного меча, рядом с ним лежали нетронутыми деньги и драгоценности.

Тайну его гибели так и не раскрыли. В то время Вильгельм III вел войну в Голландии; Майкл Годфри был отправлен ближе к фронту, дабы открыть отделение банка, которое должно было производить выплаты британской армии. Прибыв в осажденный Намюр, Годфри получил приглашение отобедать с королем. После трапезы он сопровождал монарха, который отправился осматривать траншеи. Король предложил Годфри не рисковать жизнью, поскольку тот не является солдатом.

В ответ на это предложение Годфри тонко заметил: «Не подвергаясь большему риску, чем ваше величество, позволительно ли мне будет проявлять большее беспокойство? Его слова тотчас нашли подтверждение, поскольку их беседу прервало пушечное ядро, поразившее Годфри. Другой эпизод датируется примерно годом. Говорят, один из директоров банка приобрел ассигнацию достоинством в тридцать тысяч фунтов, что соответствовало стоимости поместья, которое он только что купил.

По возвращении домой он был вынужден на минуту отлучиться из своего кабинета, ассигнация же осталась на каминной полке. Когда он вернулся, то обнаружил, что ассигнация исчезла, хотя в кабинет никто не входил. После тщательных, но безрезультатных поисков директор пришел к выводу, что бумага упала в огонь, и рассказал о случившемся другим директорам, которые выпустили вторую ассигнацию, ничуть не сомневаясь, что их коллега вернет первую, как только ее найдет.

Спустя тридцать лет, когда наследники директора вступили во владение его поместьем, в Английский банк пришел человек и предъявил ассигнацию на сумму в тридцать тысяч фунтов, которая, как он утверждал, попала к нему из-за границы. Банк попытался доказать, что стоимость бумаги равна нулю и что она недействительна. Наследники директора отказались нести какую-либо ответственность. В конечном счете банку пришлось выплатить деньги и покрыть убытки. Вспоминая эту историю, невозможно избавиться от мысли, что сегодня такое просто нереально!

Спустя много лет выяснилось, что архитектор, который купил и снес дом директора, чтобы построить на его месте новый, нашел ассигнацию на сумму тридцать тысяч фунтов, застрявшую в щели дымохода. Третья история касается бедняги Джорджа Морланда, художника, который, в очередной раз скрываясь от своих кредиторов, нашел убежище в одном из домов, расположенных в Хэкни.

Своим скрытным поведением Морланд навлек на себя подозрения в фальшивомонетничестве. Английский банк отправил на его поиски двух агентов. Когда они через парадную дверь проникли в убежище Морланда, он, приняв их за судебных приставов, сбежал через черный ход. Миссис Морланд объяснила агентам, в чем дело, и показала некоторые из незаконченных работ мужа, агенты составили отчет и направили его директорам банка.

Чтобы возместить беспокойство, которое по их вине испытал Морланд, директора послали ему два банковских билета стоимостью двадцать фунтов каждый. И здесь я снова должен заметить, что банкиры минувших лет, похоже, были намного гуманнее нынешних! Ночью Английский банк, как и прежде, охраняют гвардейцы, которые каждый вечер приходят сюда либо из Веллингтонских казарм, либо из казарм в Челси.

Этот пост был установлен в году, во время мятежа Гордона, когда считалось, что банк подвергается опасности. С тех пор охрану так и не сняли. Для несения дежурства солдаты получают паек, а офицеру, который получает в свое распоряжение анфиладу комнат, разрешено принимать к ужину одного гостя мужского пола. Прежде, надо сказать, разрешалось принимать двух гостей и брать три бутылки вина.

Но воскресным вечером года эти два гостя разошлись так, что затеяли во дворе банка яростную ссору со своим хозяином, завершившуюся рукоприкладством. Это подобие битвы единственный раз за сто семьдесят лет существования банковской стражи потревожило ее покой. Третьим зданием архитектурного ансамбля является дом лорда-мэра, который стоит на том месте, где когда-то находился старый рынок Стокс-маркет, получивший свое названия благодаря столбам stocks , которые возвышались над водами Уолбрука.

Первоначально на этом рынке торговали мясом и рыбой. Позднее Стокс-маркет превратился в овощной и цветочный рынок. В тот период его называли рынком душистых товаров. В течение срока своего правления год лорд-мэр живет в этой резиденции, которая, как и дворец дожей в Венеции, выполняет функции дома, суда и тюрьмы. Одно время у меня вошло в привычку бродить по вечернему Лондону. Я частенько останавливался напротив дома лорда-мэра, в окнах которого горел свет — единственный признак жизни в районе, который днем превращался в одно из самых насыщенных деловой активностью мест города.

Других резиденций, кроме дома лорда-мэра, в Сити нет. И хотя судебные приставы и олдермены могут ночевать в Бромли или Летерхеде или вообще где пожелают , лорд-мэр Лондона должен в течение всего года пребывания на посту ночевать в «утробе» своего пустеющего по ночам королевства. Прогуливаясь вечером по улицам Сити и останавливаясь, чтобы обменяться парой слов с полисменом, сторожем или бродячим котом, я часто задумывался о том, сколь противоестествен тот факт, что место, которое столетия тому назад представляло собой наиболее плотно заселенную в Англии квадратную милю, теперь с приходом ночи становится самым пустынным.

Чипсайд — та улица, послевоенная судьба которой вызывает во мне чувство горького сожаления. Мне всегда казалось, что она в большей степени, нежели любая другая лондонская улица, обладает неистребимым средневековым колоритом. Она, вне всяких сомнений, была главной улицей Сити. Толпы клерков и машинисток заполняли ее тротуары, когда в обеденный перерыв выходили из офисов, чтобы сделать покупки и поглазеть на витрины. В Лондоне настолько сильны традиции, что даже сегодня, хотя Чипсайд серьезно пострадала от взрывов и пожаров, в результате которых многие магазины исчезли, а в тех, которые остались, не так уж много можно купить, — даже сегодня по-прежнему живет традиция довоенного Лондона прогуливаться по Чипсайд в обеденный перерыв.

Это была торговая улица старого Лондона. Если у Английского банка видишь перед собой мысленным взором образы римлян, то, прогуливаясь по Чипсайд, представляешь себе лондонцев Средневековья и эпохи царствования Елизаветы.

Это одна из немногих улиц Лондона, которые сегодня стали уже, нежели раньше. В старину Чипсайд, должно быть, напоминала улицы знаменитых фламандских торговых городов, таких как Брюгге или Гент. В те времена она была вдвое шире и на ней стояли выкрашенные в черный и белый цвет пятиэтажные деревянные дома. Каждый последующий этаж выступал над нижним, что придавало домам сходство с галеонами.

В течение столетий в районе Чипсайд возникли Пиккадилли, Бонд-стрит и Оксфорд-стрит, а из ее лавок и мастерских выросли могучие торговые гильдии Лондона. Вплоть до пятнадцатого столетия северная сторона Чипсайд становилась местом проведения турниров, а на южной стороне возводились подмостки, откуда король, королева и придворные наблюдали за рыцарскими поединками.

По Чипсайд проходили все знаменитые процессии — к примеру, шествие будущего монарха из Тауэра в Вестминстер на коронацию. По ней проезжали иностранные короли и послы, вернувшиеся на родину герои, как Черный принц, который после победы при Пуатье проскакал по Чипсайд в помятых в сражении латах. Его приветствовали толпы народа, а лондонские купцы и их домочадцы в одеждах, расшитых золотом и серебром и увитых гирляндами свежих весенних цветов, высовывались из окон, украшенных гобеленами.

Здесь было самое людное место в Лондоне, и поэтому именно здесь наказывали преступников и был установлен позорный столб. Булочника, испекшего плохой хлеб, приговаривали к «провозу на телеге от Гилдхолла через центр Чипсайда, где самые грязные улицы. К его шее надлежит подвесить мерзкий каравай». Скверно изготовленные товары и «другие некачественные и фальшивые предметы потребления» публично сжигались на Чипсайд.

Характерной приметой района был Чипсайдский крест, который стоял посреди дороги и был обращен в сторону Вуд-стрит. Это предпоследний последним был Чарингский из двенадцати крестов, воздвигнутых Эдуардом I в знак скорби по своей супруге Элеоноре в тех местах, где останавливался на ночлег траурный кортеж, перевозивший тело королевы из городка Хэнби в Линкольншире, где она умерла, в Вестминстерское аббатство.

Большой источник Чипсайд находился в самом центре района, неподалеку от Полтри-стрит, а Малый источник располагался со стороны Фостер-лейн. По большим праздникам воду перекрывали и вместо нее подавали вино. Как и во всех европейских городах, рынок Чипсайд находился посреди проезжей части. Именно он был пращуром торговых улиц современного Лондона.

Возможно, его современным эквивалентом является Петтикоут-лейн в том виде, в каком она бывает воскресными утрами. Гордостью района Чипсайд была улица Голдсмит-роу. С эпохи раннего Средневековья и вплоть до правления Карла I предпринимались неоднократные попытки загнать всех ювелиров на эту улицу. Зимой года один писатель назвал ее «лондонской красавицей», а спустя всего лишь шестьдесят лет другой писатель сокрушался по поводу нашествия «жалких торгашей», которые наводнили Голдсмит-роу.

Этими «торгашами» были модистки, торговцы полотном и книготорговцы. Какие сентиментальные чувства вызывает лондонская церковь Святой Марии-ле-Боу, которая теперь, увы, являет собой голый остов без крыши! Хотя ее знаменитые колокола исчезли [2] , но шпиль сохранился.

К счастью, сохранился и норманнский склеп, самая интересная деталь этой церкви. Я полагаю, что эта церковь является предметом гордости всех лондонцев, включая даже тех, кто никогда в ней не был, и соперничать с ней в привязанности горожан способен только собор Святого Павла. Похоже, что любовь, с которой горожане относились к звону ее колоколов, лежит в основе старой пословицы: истинным кокни может считаться лишь тот, кто родился под звон этих колоколов.

Интересно, многие ли лондонцы сумеют объяснить происхождение слова «кокни»? На самом деле оно означает «сопляк» или «маменькин сынок» и в давние времена отнюдь не было комплиментом, напротив, его использовали, когда хотели посмеяться над человеком. В основе этого слова лежит устаревший глагол to cocker, что означает «ласкать», «баловать», «потворствовать». Следовательно, кокни — лондонец, которого «избаловали» или вырастили в таких тепличных условиях, что он оказался ни на что не годен.

Поэтому в шестнадцатом и семнадцатом столетиях лондонцы, которые, как считалось, выделялись среди прочих англичан своими «столичными повадками», стали объектом постоянных подшучиваний, отнюдь не всегда беззлобных. В наши дни слово «кокни», разумеется, напрочь лишено былой остроты.

ФОЛЬКСВАГЕН ТРАНСПОРТЕР С ПРОБЕГОМ В ПИТЕРЕ

Аннотация О Лондоне написано множество книг, каждая из которых открывает читателям свой собственный Лондон.

Фольксваген транспортер т4 бу купить на авто ру в москве и области на авито Купить стационарный конвейер
Двигатель бу на транспортер Буровой элеватор это
Купить новый фольксваген транспортер в калуге Производство конвейер винтовой
Прокладывается холст конвейер в который поступает такой сэндвич пробивает холст Почему им не трудно пройти по миллионам нитям, пронизывающим мозг когерентностью социальных правил, электромагнитной шпаной вечных новостей, взрывами сдергивающих луну с внутренних небес Китая и погружающих три одиноких тела в светлое безбрежье идиотической насмешки! С той поры я словно приклеился к ней: мне все труднее становилось написать рассказ, не влезающий в эту схему. Эти процессы можно выполнять раздельно или вместе. Этот независимый маленький город является государством, которое, по-видимому, существует с незапамятных времен. Я поежился, собрался сунуть руки в карманы плаща, приготовившись к очередной нудной осаде мелкого и противного дождя, но маленький паршивец предупредил:. Мы добрались до нашего города автостопом, взяли напрокат трейлер, прицепили к машине, приехали и забрали мотоцикл, доставили его обратно и начали все снова -- уже на машине.
Оао избердеевский элеватор Ветер несет едкие запахи придорожных болот. Был вторник, два часа ночи. Вы сможете вышивать кпп на транспортере т4 большей скорости, снизить количество обрывов нити и получать качественную вышивку. Можно вывязывать детали — такие как воротники, манжеты, шарфы. Бумага из растительного пергамента используется в качестве защитной обертки для жирных продуктов например, масла, свиного сала и других продуктов, для упаковки динамита, в качестве мембран в процессах осмоса и диализа, бумаги для дипломов и т. Волокна хрупкие и жесткие, как стекловолокна, но они стойки в кислотных и щелочных средах, а в отличие от асбеста не набухают в воде и остаются диэлектриками при увлажнении. Фактов приведено много, но уж очень они подобраны, как бы это сказать
Виды конвейеров роликовый Жители этого поселения могли без труда осмотреть и обойти весь город, как можно обойти, например, Йорк или Честер. Особый случай - Б. Время словно бы замедлило свой ход — а сердце Майкла, напротив, забилось быстрее. Нажал на кнопку на боковой панели. Невозможно оставить в покое.
Прокладывается холст конвейер в который поступает такой сэндвич пробивает холст Для удобства пользователей изменена процедура замены комплекта на другой размер. В данную товарную позицию включаются, inter alia:. Система сносок, научность, внешняя и внутренняя критика напоминают магические камлания, предназначенные для того, чтобы усыпить бдительность духов историцизма. К сожалению, без обращения к помойке не обойтись ни одному культурологическому тексту, описывающему характер современности. Не хватает наивного, приукрашенного, вдохновенного гимна. В кармане брюк завибрировал мобильный телефон.
Транспортер на платной дороге купить И все же еще можно было нанять старомодный четырехколесный экипаж или двухколесный кэб. MF также предусмотрена в конфигурации с уникальным механизмом маслоотражателя JUKI для защиты секции петлителя от проникновения масла. Я пытаюсь вспомнить какую-нибудь из числа привычных. В начале ХХ века в США получило распространение механическое пианино, которое вместо нот использовало перформативную ленту. Теперь мне надо позвонить в Белый Дом и сообщить президенту о положении дел.
Прокладывается холст конвейер в который поступает такой сэндвич пробивает холст 204

Что сейчас роликовый цепной конвейер прощения